Кай Вэрди – Колдун 3 (страница 49)

— Вот и не пей. Неча, — хлопнул ладонью по столу друг. — А чего до конца не довел? Дело то? Почему преступник гуляет? — ушел он от начатой темы.

— Так вышло. А дело передали другому следователю на доследование. А он и искать не станет, — вздохнул Михаил.

— А как же правосудие? — возмутился Петр, уставившись на друга тяжелым взглядом. — Иль теперь это не важно? Так все и бросишь?

— А что мне делать, Петь? — усмехнулся Ростов.

— Ищи улики! Ищи преступника! Ты же следователь! — бахнул рукой по столу мужчина. — Преступник должен быть наказан!

— Легко сказать… — буркнул Михаил. — Дело у меня забрали, улик больше нет.

— Ты вот что, Ростов, — тяжело опершись локтями о стол, подался ему навстречу Петр. — Ты не выдумывай! Улик у него нет! Нет — найди! Но отпускать преступника на свободу ты не имеешь права! Ты какой пример людям подаешь? Этак все начнут творить чего захотят! А ты страж закона, такое попустить не должен! Что тогда начнется? Хаос начнется! Вновь войны захотел? — высказавшись, Петр обмяк на табуретке.

— Угу, — невразумительно буркнул в ответ Михаил, не желая спорить и ссориться с другом. Да и все рассказывать тоже. Ни к чему это. Сам разберется.

Но дальше разговор не особо клеился. У Михаила вновь в жилах вскипела кровь, ярость требовала выхода. Боясь наговорить Петру лишнего, он быстро попрощался, сославшись на позднее время. А он еще хотел навестить сестру…

Идти к Иринке в подобном состоянии Михаил не рискнул и отправился бесцельно бродить по городу в попытке унять клокотавшую в крови ярость. Потом подумал, вернулся на вокзал, забрал из камеры хранения свои вещи и отправился пешком домой.

На стук вышел отец. Обрадовавшись, крепко обнял Михаила.

— Ну наконец-то! Заходи давай! Мать рада будет! — широко распахнул он дверь. — Как ребра-то, зажили? Голова не болит? — тихо поинтересовался он и громко крикнул: — Мать, гляди, кого к нам занесло-то! Блудный сын домой вернулся! Есть там чего пожевать? Голодный небось, с дороги…

— Зажили ребра, и голова тоже прошла, — широко улыбнулся Михаил. — Пап, ну чего ты маму дергаешь? Сытый я. К Петру заходил, Вера от пуза накормила, — разуваясь, рассказывал Мишка.

В коридор выскочила мать.

— Мишенька! — увидев сына, она всплеснула руками и крепко обняла, расцеловав. — Ну наконец-то! А то приезжал, и даже не заехал ко мне! — укорила она его.

— Да я проездом был, мам, заскочил буквально на пару часов. Не успел к тебе, — поймав предупреждающий взгляд отца и показанный ему за спиной матери кулак, вспомнил Мишка, что говорил ему отец. Облегченный кивок головы Егорова показал, что ответил он правильно. — Ты как себя чувствуешь, мам? Не болит сердце?

— Нет, все хорошо. Испугалась я тогда сильно, — вздохнула Наталья Петровна. — А оказалось, зря… Ну вот. Ты-то как? Похудел весь, кости одни остались, и те как ниточки… — разглядывая его, причитала она. — Надолго хоть домой-то? Откормить успею?

— Посмотрим, мам. Но побуду. Я тоже соскучился, — искренне улыбнулся Михаил, ловя суетившуюся мать за руку. — Мам, не суетись, посиди со мной.

— Погоди, я вот сейчас поесть тебе… — попыталась вырвать руку Наталья Петровна.

— Не надо, я сытый. Меня Вера накормила до отвала, вот только икать перестал, — успокоил ее Михаил.

— Да что ж ты, голодным спать ляжешь? — всплеснула она руками. — Нет, давай я хоть кашку тебе сварю!

— Молочка мне налей, и все, — улыбнулся Михаил. — Очень я по молочку соскучился! И просто посиди со мной, я хоть насмотрюсь на тебя! Столько времени не видел!

— А чего у тебя с телефоном-то стало? Отец сказал, позвонить больше нельзя, сам звонить будешь, — наливая Мишке молока, спросила Наталья Петровна. — А то как в воду канул… Я уж переживать начала, отцу говорю — позвони, а он: нет, говорит, нельзя позвонить, и на работу тоже… — выставляя со шкафа перед ним пироги, хлеб и домашнее масло, рассказывала она. — Давай курочку погрею? Или борщика?

— Не, мам, правда, не надо ничего, — бросив за ее спиной быстрый вопросительный взгляд на отца, отозвался Мишка. — А телефон… ну… сняли у меня с квартиры телефон… — неуверенно пробормотал Михаил, бросая взгляды на отца и, получив кивок, уже уверенно закончил: — Сломался он.

— А что ж его, починить что ли нельзя? — присаживаясь напротив него за стол, удивилась мать. — Или новый купить? У нас вон Маша с Белкой уронили, разбили, так отец новый купил, и снова работает.

— Да не, мам, это на линии что-то, — пряча глаза, пробормотал Мишка и воскликнул: — Машка с Белкой? Как они?

— Ой, сущий кошмар! — засмеялась мать. — Неразлучные! Белка-то вымахала в теленка настоящего! Слон, а не собака! С Машку ростом! — и вдруг подозрительно спросила: — А ты почем знаешь про Белку?

— Мам, ну ты чего? — рассмеялся мужчина. — Я ж с Иринкой-то тоже разговариваю! Уж про Белку она мне рассказала! — выкрутился он.

— И как это Машка еще ее в сад-то не таскает, — покачав головой, вставил свои пять копеек отец. — Везде, везде они вместе! И эта тоже… Ее Мария выгуливает, представляешь? Эта пигалица берет поводок и идет с ней гулять! Дожили! Мы так с лошадями ходили, а эта с собакой с лошадь размером… — ворчливо рассказывал и отец. — И ведь слушается она только ее! Остальных будто и не существует! Ну Иринку еще иногда так нехотя… А дома как начнут носиться! В мячик они тут поиграли… Думал, весь дом разнесут! Спасибо, только телефоном отделались!

Родители долго еще, перебивая друг друга, рассказывали Михаилу о племянниках, об приезжавшем в отпуск Андрейке, о том, что брат вроде за голову взялся: невесту себе, кажись, нашел, бог даст, сладится у них…

Почуяв, что разговор начинает сворачивать в любимое русло мамы — о женитьбе обоих сыновей, Михаил, сославшись на усталость, схватил постельное и улизнул в свою комнату.

Вопреки ожиданиям, домашняя обстановка успокоения Михаилу не принесла. Метался он по дому, не находя себе места. Мать, глядя на него, только головой качала:

— Да что же тебе покоя-то нету, сынок? — спрашивала она. — Что тебя тревожит-то так? Гляди, почернел весь… И есть не ешь, и спать не спишь… Что грызет тебя?

А Мишка действительно метался. Ярость, свернувшаяся в груди черными кольцами, по-прежнему искала выход, буквально высасывая из него все силы. Стараясь не волновать мать, он искал себе работу: колол дрова как заведенный, таскал воду, поправил родителям забор, вычистил хлев, схватился за лопату — копать огород.

— Мишка, да что с тобой! — прибежав за ним на огород, всплеснула руками мать. — Чего ты копать-то собрался? Куда в такую рань? Снег тока-тока сошел, земля сырая! Толку от твоей копки?

Отобрав у него лопату, мать прогнала его:

— Отдохни, оглашенный! — ругалась она. — Вон баньку протопи, попарьтесь с отцом! Сбитня вам сварила, после баньки куда как душевно-то!

— Да я помочь вам хотел… — оправдывался Мишка, боясь встречаться с матерью глазами. — Мам, говори, чего еще сделать надо?

— Да ничего не надо! Ты уж переделал все, — ворчала мать, накрывая на стол. — Садись вот, поешь, оладушек тебе напекла.

Через силу засунув в себя пару оладий, чтобы не обижать мать, Мишка снова срывался с места, ища себе работу. Сидеть у него не было сил — то страшное, что вновь поселилось в его груди, с новой силой вгрызалось в него, отравляя кровь.

Егоров, наблюдая за приемным сыном, с каждым часом мрачнел: очень уж напоминали эти метания его состояние на фронте, когда дар у мальчишки переливался через край. Даже глаза были такими же: темными, бездонными, страшными… И как тогда, у Мишки снова появилась привычка запихивать руки в карманы. Знал Павел Константинович, что после гибели Лены дар у сына пропал — то ли выгорел он весь, пытаясь воскресить жену, то ли от горя… Кто знает? Но сейчас, наблюдая за ним, полковнику казалось, что тот проклятый дар вернулся, и теперь уже мужчина снова не знает, как с ним справиться.

Не выдержав метаний сына, Егоров вызвал его на откровенный разговор. Уйдя от ушей матери подальше под предлогом заготовки слег, он попытался выспросить у Михаила, что с ним происходит, окольными путями. Встретив удивленный и непонимающий взгляд мужчины, Егоров плюнул и спросил напрямую:

— Миша, очень уж симптомы похожи… Опять тебя дар мучает? — бросив ходить вокруг да около, прямо поинтересовался он.

— Злость меня мучает, а не дар, — сначала ошалевший от вопроса отца, ответил Мишка. — Нет мне покоя. Как подумаю, что этот ублюдок на свободе ходит… — он не договорил, отвернувшись от отца, и со злостью всадил топор в стоявшее рядом деревце. — Отец, скольких девчонок он еще загубит? Татьяна ведь не первая!

— Откуда знаешь? — не сводя тяжелого взгляда с приемного сына, спросил Егоров. — Нарыл что-то? Или видел? — имея в виду его способность «читать» людей, уточнил он.

— Не знаю… Знаю, что не первая, — устало присев на корточки и опираясь спиной на ствол дерева, с тоской проговорил Мишка. — И нет, он со мной не откровенничал. Просто знаю. И не «видел» я его, — поднял он взгляд на отца. — Ты же знаешь: дара больше нет.

— Миша, ты сам себе не лги. Неужели ты не понимаешь: сейчас происходит то же, что и тогда, на фронте… — Егоров сделал еще одну попытку.

— Да нет, отец, совсем другое. Тогда не ярость меня душила, тогда дар рвался наружу… — попытался объяснить ему Мишка. — Это другое, пап. Честно.