Кай Вэрди – Домик в деревне (страница 19)
– Пока прогнозы делать рано. Вам повезло, что это был колодец с чистой холодной пресной водой. Будь это пруд или ванна – девочка бы была уже мертва. А так – жить будет, – улыбнулся доктор. – О последствиях и длительности нахождения в больнице мы с Вами поговорим дня через три, а пока все очень неплохо для ее ситуации.
– А… какая разница? – растерянно спросила Юля, спеша за доктором. – И там и там вода…
– В пруду и ванне вода теплая, а в пруду еще и грязная. Судя по всему, девочка пробыла в воде около пяти – десяти минут. В теплой воде смерть наступает в течении одной – трех минут, при нахождении в холодной – реанимационные действия возможны до получаса. Вам повезло – в колодце вода всегда холодная, а в вашем – судя по состоянию девочки – вообще практически ледяная. И очень чистая. А значит, легкие не забиты грязью, илом и всякой гадостью, – он открыл дверь кабинета и пропустил туда Юлю.
– У нее была кровавая пена на губах… Розовая такая, – проговорила Юля. – И рвало…
– Сейчас Вы мне все подробно расскажете. Это важно – что с девочкой происходило до приезда скорой, – кивнул Виктор Сергеевич. – А пока скажите: каким образом девочка вообще оказалась в колодце? Насколько я знаю, ни один деревенский ребенок там до сих пор добровольно не оказывался. Они туда никогда не полезут – им попросту не интересно, они с рождения знают, что это такое, и кожей чувствуют опасность, исходящую от природы. Ваша дочь тоже деревенский ребенок, судя по адресу проживания, – доктор потер большим и указательным пальцем глаза. – Я не понимаю – зачем она полезла в колодец?
– Лера не совсем деревенский ребенок. Она городская. Мы переехали в деревню только год назад… – устало потерла рукой лоб Юля. – До этого она никогда не была в деревне. Как оказалась в колодце? Ума не приложу. Она знала, что туда лазать нельзя – мы берем там воду для питья, и я не раз ей говорила, что открывать крышку нельзя ни при каких условиях. Вода течет из трубы – набирай, пей, мойся – делай что хочешь, но внизу…
– Тогда понятно. Обычное любопытство – либо что-то кинула туда и наклонилась пониже, чтобы рассмотреть, либо дно разглядывала… Гуляла одна?
– Но в деревне же… – растерянно ответила Юля. – Там все дети в ее возрасте уже сами гуляют. И меньше гуляют без родителей… И я выпускала. Больше не выпущу, конечно. Вы меня пустите к ней? – у девушки снова заблестели глаза.
– Будете плакать – нет.
– Не буду, – Юля поспешно вытерла глаза руками. – Пустите… Вы обещали!
– Она в реанимации. Заходить к ней в палату нельзя. Но показать девочку – покажу, – сказал Виктор Сергеевич. – Пойдем.
Лера лежала на специальной кушетке в полусидящем положении. К ней были подключены аппараты, капельница, какие-то трубки опутывали, казалось, девочку едва не целиком. Темные волосы высохли и разметались по подушке. Личико все еще было очень бледным, губы синеватыми, но сейчас она выглядела уже гораздо лучше, чем тогда, у колодца. Юля приложила ладонь к стеклу…
– Она спит, не переживайте. Завтра попробуем отключить от ИВЛ и посмотрим, как она сама справится с дыханием. Вы сейчас езжайте домой, приедете завтра утром. Привезите девочке пижаму, кофточку и нижнее белье. Еды пока не берите, я позже скажу, что будет можно.
– Можно я здесь останусь? – взглянула на него Юля с надеждой.
– Нет. Во-первых, в этом нет никакой необходимости. Во-вторых, здесь просто нельзя находиться. Я впустил Вас в нарушение всех инструкций. В-третьих, Вы сами очень нуждаетесь в отдыхе. Поэтому езжайте домой, приедете завтра.
В приемном покое Юле вызвали такси. Въехав в Нелюдово, девушка вдруг поняла, что она просто не может ехать сейчас домой. Не сможет войти в комнату, лечь на кровать, где они спали с Леркой… Тронув таксиста за плечо, она попросила остановиться возле дома старосты и подождать ее. Позвонив в дверь, Юля тяжело привалилась к притолоке.
Дверь открыла баба Люба. Глаза у нее были заплаканными. Увидев на пороге Юлю, она прижала ладонь к губам, а из глаз снова полились слезы.
– Юлечка… – всхлипнула она.
– Баб Люб… Дайте триста рублей, за такси заплатить надо… Я Вам попозже отдам, – проговорила Юля, с усилием отлепляясь от крыльца.
– Сейчас, сейчас… – засуетилась староста. – Ты зайди, зайди… Сейчас! Петь! Петя!
– Здрасти, дядь Петь, – устало сказала Юля выглянувшему мужчине.
– Петь, за такси заплати поди, а я пока борщику погрею… – и уже Юле. – Ну заходи, заходи уже, не стой… Чего застеснялась? Как Лерочка-то? – снова утирая побежавшие по щекам слезы, спросила баба Люба. – Уж я тебе звонила, звонила…
Юля прошла в дом, села на лавочку с краю.
– Телефон дома остался. На столе лежит. Баб Люб… Спасибо Вам за Лерку… Если бы не Вы…
– Да брось… Как дите-то? Нормально хоть все? – сквозь слезы, капающие на хлеб, который она суетливо нарезала, спросила женщина.
– Пока в реанимации. Завтра с искусственной вентиляции попробуют снять… – ответила Юля. – Доктор сказал – повезло, что колодец… Если б в пруду – не спасли… – девушка, опустив голову на сложенные на столе руки, разрыдалась.
– Ох, батюшки… – плача, староста погладила девушку по голове. – Дай Бог, чтоб обошлось хоть… Как же она туда свалилась-то? – запричитала староста, хватаясь за сердце. – Ой, Божечка…
– Любк, ну ты чего, опять чтоль? – загудел вошедший дядя Петя. – За такси уплатил, ты, девк, не переживай. Любк, хорош слезы-то лить. Ты б хоть покормила девку-то? Голодная небось…
– Нет, спасибо, дядь Петь… Я не хочу. Я спасибо зашла сказать, – вытирая слезы, пробормотала Юля, вставая.
– Чего там не хочу! А ну сядь! Ну-ка, щас я тебе борщику налью. Знатный борщик-то! – гудел дядь Петя, суетясь возле стола. – Вот и сальца сейчас порежу… Гляди, какое сальце-то, а? Аж светится все! – дед споро нарезал на куски сало, жалостливо боком поглядывая на девушку.
Накормив Юлю и выспросив у нее все про Лерку – Юля сама не заметила, как, прижавшись к баб Любе и вздрагивая от рыданий, рассказала все, ее уложили на диване в пустующем зале. Юля пыталась сопротивляться, но староста и слышать ничего не хотела. Уложив девушку в постель, она села возле нее, и поглаживая ее по голове, как маленькую, принялась рассказывать ей о былых временах.
– А беседки-то, что в парке стоят, знаешь, кто резал? Вот от леса ежели считать, в восьмом доме Толик жил. Видала, небось – дом-то весь кружевами обвешан, да столбы у него еще будто из сказки. Видала ты? – тихонько перебирая ей волосы, говорила баб Люба.
– Видала… Баб Люб… А у Игнатовых когда брат один сгорел, а второго, того сумасшедшего мальчишку, убили, потом что было? Знаете? – спросила Юля.
– Игнатовых-то… Ну как не знать… Ох… Глеба-то, который упыреныш, мужики отловили да кол в сердце ему осиновый вбили, да сожгли, чтоб не встал боле. Егора, старшего, с женой и дитем схоронили. Маринку еще раньше закопали, когда Глеб-то ее порезал, знаешь? – Юля кивнула. – Ну так вот. Осталося их, значит, четверо…
Осталось их четверо, Игнатовых-то – Петр, Настя, Нюрка да Ульяшка – три сестры и брат. Настасья на похоронах Егора с семьей все себя корила сильно – не пожалей она Глеба, не открой щеколду – не вырвался бы упыреныш на свободу, сколько душ-то дальше б жили… Ведь не тока Егора с женой да младенчиком заморил – еще восемь душ детских угробил! И дети эти замученные тяжким бременем ей на совесть легли.
Плакала Настасья над гробами-то закрытыми, плакала над могилами. Прощенья у них вымаливала. Пожалел девку один из мужиков – видно же, что убивается так, что и в себя прийти не может, да налил ей выварок в стаканчик. Голову-то придержал, да выпить заставил.
Ожгло Настасье горло-то с непривычки, дыхание перехватило, но мужик тот отстраниться не дал, все выпить заставил. А как выпила – зашумело у ей в голове, полегчало. Перестала рыдать, успокоилась. До дома дошла да спать упала.
А с утра проснулась – голова болит, в горле сушь, будто воды неделю не видала, да мысли тяжкие опять накатили. С ясностью поняла Настасья, что виноваты они пред Левонихой – не заставили Нюрку сознаться. А сознайся она – и жива бы была Аринка, и беды бы не было. А то и вовсе бы не пускать их обоих на речку – тож беды бы не было…
Встала Настасья – а ноги не идут, заплетаются, по сторонам ее качает. Доплелась до ведра с водой, глотнула водички. Есть захотелось. Пошла к столу, глядь – а под лавкой, у стенки, бутыли стоят с переваром. То на поминки сготовили, да не пришел никто опосля кладбища – Аринки с Левонихой побоялися. Так весь перевар наготовленный и остался. Схватила Настасья бутылку. Плеснула в кружку щедро да залпом и выпила.
Снова хорошо стало. Мысли всякие отступили, боль притупилася. Хорошо… Подумала Настасья, подумала, схватила две бутыли да на огороде спрятала – пускай лекарство будет. Вот как хорошо – заболела душа – выпила капельку, и полегчало сразу. И не болит боле. Понятно теперь, почему его на похоронах-то пьют – душу лечат.
Петр, с поля-то как вернулся, бутыли собрал да в сарай снес – неча им в доме торчать. Перевар-то крепкий, с ног на раз валит. С устатку-то винца да бражки сладенькой ввечеру хорошо кружечку выпить, а перевар тока на свадьбах да похоронах пьют, да пьяницы горькие. Потому и убрал с глаз долой – пускай в сарае стоит, авось, кто из девок замуж пойдет? Тогда и сгодится.