Кай Вэрди – Домик в деревне (страница 16)

По деревне стали слухи ходить, что во дворе у Игнатовых Аринка хозяйкой расхаживает, везде заглядывает. Смотрит да хмурится, как только она одна могла. А в глазах огонь пылает. Вот как-то раз соседка-то, по нужде ночью выйдя, подышать решила. Пошла грядки глянуть.

За дом-то зашла к огороду, глядь – а на загородке, что промеж их с Игнатовыми, Аринка сидит да ножками болтает. Стукнет ножкой по столбу три раза, да огонек-то и запульнет в огород к Игнатовым. Опять три раза стукнет – опять запульнет… Страшно той соседке сделалось, стала она назад пятиться, да на палку-то и наступила. А палка возьми да хрустни.

Услыхала Аринка, на хруст обернулась. Увидала соседку, улыбнулась так нехорошо, головку на бок склонила и манит ее пальчиком – мол, поди сюда. У той сердце-то и зашлось. Там и завалилась совсем. С утра-то очухалась, глядь – а под загородкой, где Аринка-то сидела, всё ровно выгорело. Спужалась она, домой кинулась, мужа да сыновей растолкала да рассказала им все.

Ну те давай в затылке чесать – че делать-то теперя? Как от колдовки избавляться? Ну, сын, подумав, и спросил:

– Мать, а с загородки-то она спускалась что-ль?

– Не, сына, не спускалася. Так и сидела на жердочке, ножками болтала, обернулась тока, – помотала головой по подушке мать.

– Ну ежели не спускалася, а лишь манила – знать, не может она с оттудова-то уйти, – подумав, выдал сын. – Надоть загородку, а лучше плетень повыше со стороны Игнатовых еще один поставить, чтоб пустырь промеж нас стал, тады и достать нас Аринка не сможет.

Подумали, так и так взвесили все, со всех сторон рассмотрели, да так и решили сделать. Бог с ней, с землей, под пустырь отданной, лишь бы от Аринки подальше быть. Поставили высокий плетень чуть не вплотную к дому, хороший такой кусь земли под пустырь оставив. Но зато хоть спокойно спать стали.

Ну, вроде притихло все. Деревенские на земли Игнатовых ступать не смели – боялися. Аринку часто видали во дворе. Как покажется кому – беде быть. Вот потихоньку-потихоньку, а двор Игнатовых и вовсе стороной обходить стали, чтоб Аринке, значит, на глаза-то и вовсе не показываться.

А время-то идет. Зимы три прошло. Илья обженился. Чудом жену себе нашел. С другой деревни привел. Попервой-то сам хотел в примаки пойти, да подумал хорошо, поглядел – Петька-то один девок не подымет, а родители вовсе плохи стали.

Отец уж и со двора не выходил – сил не было. Боли у него сильные были, как скрутит его – на крик кричит, боль унять вовсе невозможно делается. И чем дальше – тем чаще Захар от боли волком выл да полу катался. И помочь-то ему ничем нельзя было. Полгода криком кричал от болей, сам измучился и семью всю измучил вусмерть. Дошло до того, что стал сынов просить, чтоб убили его вовсе – сил терпеть больше не было. Петька с Илюхой отказалися наотрез – а ну как оздоровеет?

А как Илюха-то женился, жену в свой дом-то весть побоялся – видал, чем то заканчивается, нагляделся уже. Потому и занял он соседский дом – и с сестрами рядышком, и Аринка вроде не достанет.

Аринка достала.

Забыл Илюха, что проклятие-то не тока на землю, но и на всех Игнатовых было. Позабыл, за то и поплатился…

Жена Илюхина тока родила мальчонку, как помер Захар. До смерти мучался страшно, потому она избавлением стала для всех. А вслед за ним и Агафья убралась, и месяца не прошло. А спустя еще месяц, аккурат на сорок дней Агафьи, и упыреныш убег.

Настасья в том виновата была. Петька-то с барином уехал, так они с сестрами втроем в доме оставались. А Глеба кормить ведь надоть. Голодный он. То его братья кормили, а то Петьки нет – и все, кормить-то его некому. А Глеб в дверь стукается, есть просит. Побегла Настена к Илюхе – а того тож нету, в поле ушел.

А Глеб стучит…

Настя уж бродила, бродила… И уши затыкала, и внимания не обращать пыталась. А он стучит, да плачет, есть просит…

Настасья во двор ушла, но и там ей стук слышится. Стала грядки полоть – не полется, в ушах плач брата стоит. Вернулась Настасья в дом. А Глеб стучит и плачет…

Не выдержала Настя, наложила ему в миску еды, лавку к двери подвинула, чтоб широко дверь открыть-то нельзя было, да засов и отворила. Упыреныш с разбегу по двери долбанул – куда лавка, куда Настена отлетела вместе с тарелкой, а Глеб выскочил да бежать.

Вернулись братья, сестры им и рассказали все. Схватились те за голову – не простит ведь упыреныш, все им попомнит. Бросились его искать, да разве найдешь?

А через три дня проснулись сестры от зарева – соседский дом пламенем занялся, который Илюха-то забрал. Бросились они с Петькой туда – а в дом уж и не войти. Соседи со всей деревни посбегалися, давай огонь водой заливать. Тока поздно то было. Залить-то залили, да сгорел дом, и Илюха с женой и дитем сгорели.

Как погасили все, зашли – а они обгоревшие лежат в кровати с женой рядышком, а головы отдельно. Глеб постарался. К люльке с младенцем кинулись – неужто и с ним то же? Но нет… Упыреныш его в живых оставил, боле того, постарался, чтоб и огонь до него не сразу добрался – водой люльку залил да лоханью накрыл младенчика. Потому долго он в огне жил, не сильно обгорел-то…

Схоронили и Илью с сыном и женою…

С того дня стали дети пропадать в деревне. Да не сильно маленькие, а такие, лет по пять-шесть… Жители-то быстро смекнули, чьих рук то дело. Собралися мужики да облаву на упыреныша, ровно на волка, устроили. Аж две седьмицы выслеживали, но выследили. Отловили его аж за лесом, на болоте. Там же и детки пропавшие нашлись, насмерть замученные. Ну, мужики на того упыря долго смотреть не стали – забили ему осиновый кол в сердце, дров напилили, да сожгли его дотла, ибо недостоин он в земле лежать. Да и надежнее так-то – уж точно не вернется.

Глава 10

На весь июль Юля взяла на работе отпуск и сняла дочь с детского сада. Изначально она планировала отвезти Лерку на море, но отделка и утепление дома затянулись, да и потратить деньги на отдых сейчас, когда они широкой рекой утекали в дом и участок, показалось ей кощунством. Столько еще предстояло сделать и купить! Никогда прежде девушка не думала, что постройка дома – это настолько дорого! Потому, хорошо поразмыслив и взвесив все «за» и «против», Юля решила, что они прекрасно отдохнут и в Нелюдово. Еще и лучше – не будет ни утомительной дороги, ни смены климата, ни изменений в привычном для девочки питании.

Лерка осталась довольна решением матери – в деревне ей нравилось, плавать и загорать они ходили на речной пляж, кроме того, девочке не хотелось расставаться с новой подружкой – Аришкой. Юля в последнее время часто слышала о ней от дочери, и даже видела пару раз две темноволосых головки, мелькающих между молодыми деревьями в дальнем конце участка, но познакомиться с девочкой лично как-то все не получалось. Но Юля была рада уже и тому, что эта Аришка не боится заходить к ним во двор. Поразмыслив, девушка пришла к выводу, что либо ребенок просто не слушает родителей, заходя к ним, во что верилось слабо – в Нелюдово Игнатовский участок считался абсолютным табу, и даже дети ни за что не соглашались ступать на его территорию; либо родители этой девочки, что вероятнее всего, являются людьми адекватными, не верящими во всякую потустороннюю чушь, и просто не запрещают девочке ходить к ним в гости. Потому Юле очень хотелось познакомиться с этой девочкой.

В тот день девушка ненадолго прилегла передохнуть на садовых качелях, стоящих в тени молодых берез – устала, окашивая участок – и незаметно задремала. Во сне ей привиделся отец. Он недовольно хмурился и словно за что-то отчитывал Юлю, но девушка не слышала ни звука. Что-то сказав, отец развернулся и ушел.

Юля вздрогнула и проснулась. Что-то было не так. Чувство тревоги. Оно появилось еще во сне, и уходить явно не собиралось. Поежившись, девушка села на качелях и принялась покачиваться, пытаясь прийти в себя. Спустя несколько минут Юля встала, решив, что достаточно отдохнула и пора сгребать скошенную траву, как вдруг раздался дикий кошачий мяв. От неожиданности Юля плюхнулась обратно на жалобно скрипнувшие качели.

Мяв повторился, переходя в крик. Особенно странно, что этот крик раздавался именно с их участка, со стороны дома. Прежде Юля не задумывалась о том, что на их участке никогда не бывает ни кошек, ни собак, а сейчас вдруг отчетливо это осознала.

Юля поспешила на крик. Зайдя за дом, она увидела огромного светлого кота, какого-то неопределенного цвета, который то начинал яростно царапать лапами старый дуб, то с абсолютно диким, каким-то злобным криком словно бросался на кого-то невидимого, будто защищаясь. У девушки промелькнула мысль, что кот бешеный, и потому лучше его прогнать, иначе он может и на них с Леркой наброситься.

Юля подошла поближе, и махнув руками, прикрикнула на кота, прогоняя его, словно птицу:

– Кыш! Кыш отсюда! И откуда ты такой взялся? Уходи!

Кот, услышав Юлин голос, обернулся. На минуту девушке показалось, что он смотрит на нее с какой-то непонятной тоской и… любовью? Смотрит и улыбается… Тепло так, по доброму. Она крепко зажмурилась и затрясла головой. В эту секунду раздался болезненный мяв, и кот кубарем полетел от дуба, но, быстро вскочив, взглянул на Юлю, мявкнул и потрусил к калитке, постоянно оглядываясь на девушку и каждый раз ласково и призывно мяукая, словно звал ее за собой. Девушке стало интересно, куда же этот странный кот ее зовет, и она, поглядывая на него с опаской, направилась за ним, тщательно сохраняя дистанцию. На всякий случай.