Катя Васильева – Любить (НЕ) страшно (страница 26)

Мне срочно нужно спрятаться, исчезнуть и начать новую жизнь. Без всех этих людей. Вообще без людей, особенно этих, вроде бы и родных, но таких чужих и далеких людей.

Меня подташнивает. Я несусь на огромной скорости. Другие машины на шоссе как будто стоят на месте, уступая мне дорогу к моей новой жизни. Полна решимости, я лечу как ветер, теперь уже точно – к моему светлому будущему без него, motherfucking козла.

Я помню, обратила внимание, что мои руки побелели от того, с какой силой они сжимали руль. Плечи и шею ломило так, что я не могла прямо смотреть на дорогу. Я судорожно расстегнула воротничок узкой рубашки, я задыхалась. Наконец-то вырулила на шоссе. Racine street? Как я сюда попала?

«Пошли все к черту! Блокирую! Удаляю и на фиг!» – орала я. Много раз я собиралась уже это сделать. Не могу дышать. Надо успокоиться. Все решено. Давно пора! Мудак! С завтрашнего дня новая жизнь! Пошел к черту. Все пошли! Хватит! У меня, похоже, началась истерика. От слез я не видела дороги. Сердце стучало так, что заложило уши, а в груди пекло адским огнем. Я задыхалась. Рука потянулась к кондиционеру…

И тут все мое существо взорвалось. Миллионы мелких острых ослепительно ярких стрел вонзились мне в мозг.

Не могу понять, почему так ярко. Какой-то слишком яркий свет. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Веки слиплись какой-то сухой, жесткой глиной. Вижу свои собственные ресницы. Очень яркий свет. «Она пришла в себя!» – слышу я чей-то громкий крик. Голос похож на голос Майка, моего отчима. «Идите сюда, идите сюда!» – кричит он. «Интересно, к кому это он обращается» – думаю я.

– Майк, это ты? – пытаюсь сказать я.

– Да, это я, моя девочка. Это я. Как ты себя чувствуешь? – с нежностью и любовью в голосе говорит он. Он всегда со всеми нами очень любящий. Он добрый, очень добрый человек, мой второй папа. Я его обожаю, он сделал мою мать счастливой женщиной.

Кто-то начинает теплой влажной салфеткой протирать мне глаза. Мне приятно и немного щекотно. Голос Майка раздается слева от меня. Я не могу его видеть.

– Ты где? Я тебя не вижу, – шепчу я. Губы пересохли. Во рту отвратительный сухой привкус. Как будто коты насрали.

Майк склоняется над моим лицом. Я не могу его рассмотреть, но я знаю, что это он.

– Что я здесь делаю? Где я?

– Тебе нельзя волноваться. Все будет хорошо, – говорит он. – Ты в больнице. Сейчас придет доктор.

– Я хочу пить, – пытаюсь сказать я.

Резкий голос справа говорит: «Потерпите, вам пока нельзя», – ах вот оно, этот голос вытирает мне лицо, думаю я.

В палате, которая мне кажется такой огромной, повисло молчание. Я шевелю глазами, пытаясь рассмотреть комнату. Какие-то приборы, очень много всяких машин. Что-то пикает в быстром темпе, что-то медленнее и более глухо, слева. Справа звонко, на все лады, множество разных электрических звуков. «Ладно, я в больнице, – думаю я, – ничего страшного.»

Вскоре в палату вошел высокий статный молодой доктор.

– Как вы себя чувствуете, мисс Джордж? – спрашивает он.

– Я не знаю, – отвечаю этому симпатичному доктору. – А как я должна себя чувствовать? – пытаюсь пошутить.

Он с серьезным лицом, наклонившись надо мной, светит мне фонариком в глаза. Я чувствую приятный, мягкий, вкусный аромат его одеколона. Его теплые руки на моем лице.

– Что это у меня в носу? – спрашиваю я.

Он проигнорировал мой вопрос. Слегка откинув одеяло, он поднял мою руку, при этом я с шоком отметила, что мой французский маникюр отрос, причем намного. «Не может быть! Я только вчера сделала маникюр», – думаю я.

– Сколько я здесь нахожусь? – спрашиваю доктора.

Я заметила, что Майк встал со своего кресла и вроде как со слезами на глазах, понурый, вышел из комнаты. Похоже, он не хочет этого слышать, ему больно. «Что за черт?» – думаю я.

– Три недели, – отвечает доктор. – Вы перенесли легкий инфаркт. Но это не самое страшное. Ваше сердце сильное, есть повреждения, но минимальные, – говорит доктор мягким тембром. – Но, к сожалению, в то время вы были за рулем и из-за потери сознания попали в аварию.

Сердце? Не мудрено. У меня давно нашли какую-то проблему с сердцем, пролапс чего-то там. Еще в школе. Сразу после Чернобыля, что-то с клапаном.

Помню, в том апреле 1986-го мы с мамой просидели три дня в квартире. Нам еще повезло. Мой дядя, кандидат физических наук, в то время был одним из первых, кто получил ту, абсолютно секретную, информацию. Он сообщил нам и всем нашим друзьям и родственникам: «Кое-что случилось», – и без особых объяснений приказал всем сидеть по домам. По его инструкции мы, как могли, позаклеивали стыки окон толстым скотчем, плотно задернули шторы и никуда не выходили. Сидели как мыши. На улице той весной моментом завяли еще даже не полностью распустившиеся листья. Трава стала беспомощно жухлой и желтой, а в лужах была какая-то очень, слишком яркая неправильная радуга.

Детей своих я тоже сохраняла в сердечном отделении роддома, каждого почти по семь месяцев. Я насмотрелась там таких ужасов. Боже, как люди вообще такое могут пережить! Дети, рожденные с ужасными физическими дефектами. Не все, конечно, но некоторые. Плачущие молодые мамы, разрушенные жизни, изувеченное здоровье нации и ее потомков. Да, сердце у меня «крепкое»! Плюс ко всему, у меня и моих родственников, мамы и бабушки, тети, нарушена функция щитовидной железы и, следовательно, гормональный сбой, который делает всех нас нервными. Я не доктор, но последствия той аварии, конечно, страшные.

Он говорит серьезным докторским тоном, но я слышу сочувствие в его голосе. Я всегда интуитивно разбиралась в интонациях людей. Всех, кроме Пола. Он часто ставил меня в тупик.

– Давайте проверим, есть ли какие-то последствия вашей аварии, – сказал врач, держа мою руку перед собой. – Пошевелите пальцами.

Я смотрю на свой ужасный маникюр и шевелю пальцами. Но они почему-то не шевелятся.

Обойдя кровать, доктор поднимает мою другую руку. «А здесь?» – говорит он.

«Боже, какой красивый доктор и такие ужасные ногти», – думаю я. Опять шевелю пальцами. Не шевелятся.

– Мы провели ряд тестов – рентген, МРТ… – он начинает называть слова, о которых я не имею понятия. – У вас была очень серьезная авария, – говорит он. – Мы сделали вам операцию. Теперь вам нужен только отдых и восстановление. Кардиолог к вам тоже скоро зайдет.

– Так что со мной случилось, доктор? – спрашиваю я пересохшими губами.

– У вас перелом позвоночника и частичный разрыв спинного мозга в районе пятого позвонка шеи.

Я ничего не соображаю.

– Это серьезно? – спрашиваю я.

– Во время операции у вас произошла остановка сердца, из-за слабости организма мы были вынуждены ввести вас в искусственную кому, – серьезным тоном объяснил он. – У вас не работали легкие и органы желудочно-кишечного тракта. А теперь добро пожаловать обратно, мисс Джордж, пожалуйста, отдыхайте, – сказал он, выходя из палаты.

Я лежу. Что это значит – перелом позвоночника? Я никогда не задумывалась над этим. Мы редко думаем о таких вещах. Нам кажется, что с нами ничего подобного никогда не случится. Мы несемся по жизни, думая, что мы неприкасаемые, неуязвимые. Мы стонем, жалуемся и не замечаем прелестей дня, никогда не думая о том, что все может быть намного хуже. Перелом позвоночника. До меня пока еще не доходит серьезность этой фразы.

В палату врывается Пол.

– Baby! – кричит он. – Ты пришла в себя! Слава богу! – склоняясь надо мной, целует мое лицо – Ты выжила, это самое главное. Ты мне так нужна. Я без тебя не могу.

Пытаюсь улыбнуться, но у меня не получается растянуть рот в улыбке, чувствую как трескаются губы. Больно.

Пол становится на колени перед моей кроватью. Заходит Майк. «Я только что позвонил ребятам. Они в порядке. Передают тебе привет!» – говорит он.

Я могу только шевелить глазами. Мне приходится переводить взгляд далеко влево, чтобы увидеть его. «Спасибо», – говорю я. Майк подошел ближе и тоже склонился надо мной. «Все будет в порядке, Letta», – попытался он выдавить из себя улыбку.

Молчание. Все молчат. Никто ничего не говорит. Я лежу. По-моему, Пол гладит мою руку. «Какой ужас. Там же ногти…»

– А где моя мама? – спрашиваю я. Вижу, как Пол в отвращении закатывает глаза и отворачивается. Перевожу взгляд на Майка. Сейчас почему-то он избегает смотреть на меня. Кашлянул, как будто у него першит в горле. Или, скорее, чтобы сгладить неловкость. Пауза.

– Ты знаешь, Letta, не обижайся на нее, – говорит он мне. Опять кашлянул, прикрыв рот рукой, потер лоб, почесал затылок. – Она улетела в Доминикану, в отпуск. Она не могла этого вынести, – выдавил он из себя. – Но она скоро вернется, она тебя очень любит.

Я услышала презрительное фырканье Пола. Слезы потекли сами по себе.

– Я сейчас вас оставлю, – продолжил Майк. – Побудьте вдвоем.

Попрощавшись и поцеловав меня в лоб, он вышел из палаты.

Следующие минут десять, а может быть, и дольше Пол нежно целовал мое лицо, гладил волосы и неустанно признавался мне в любви.

«Я с тобой. Мы переживем все. Я тебе обещаю! Я найму самых известных в Америке нейрохирургов, – стучал он себя в грудь, – Я уже созвонился с одним. Я все улажу. Я все решу. Я вылечу тебя. Я подниму тебя на ноги! – Я, Я и снова Я! – Я спасу тебя, моя любовь!»

Я почувствовала усталость. Какую-то пустоту. Бездну.