Катя Васильева – Любить (НЕ) страшно (страница 28)

– Зачем ты меня фотографируешь? – психанула я, зная мамину страсть к фейсбуку. Я знаю, что ее посты будут направлены на то, какая она несчастная. Драма! «Вот, посмотрите, что случилось с моей любимой доченькой. Бедная я! Бедная, бедная я!» Когда я попросила мать убрать телефон, она с раздражением выскочила из палаты.

На следующий день с помощью Джейн я заказала цветы и шарики в благодарность медперсоналу. Двое сильных мужчин погрузили меня на носилки, закрепили ремнями и увезли по длиннющим серым коридорам госпиталя, как какой-то мешок картошки.

Путешествие в реабилитационный центр заняло 20 минут. Во время этой перевозки ко мне было приковано много разных взглядов. Только теперь это были уже не те взгляды, к которым я привыкла. Жалость, сочувствие, сострадание – унижающие взгляды. Взгляды, напоминающие мне потных нищих людей в советском автобусе, когда я, как и другие школьники, возвращалась из школы домой.

Весь этот процесс, из палаты в палату, занял не более часа. «Неужели Пол не мог отложить свои дела хотя бы на час?» – думала я. Ну да, понимаю. Менеджмент этой бухты очень строг. Если лодка не запаркована вовремя, это место могло быть отдано кому-то другому. Хотя это его причал, и был его многие годы, чего волноваться-то?

– Про какой нафиг долбаный менеджмент ты сейчас думаешь? – зазвенело вдруг у меня в ушах.

«Кто это?» – подумала я.

Голос казался очень знакомым. Только теперь какой-то взрослый. Острота внезапного узнавания пронзила меня, перехватив дыхание. «Это же Вета!»

– Привет, подруга, приехали. Ты точно сошла с ума! – громким и уверенным голосом продолжала она. – После всего, что ты с ним пережила, ты еще веришь в сказку про менеджмент? И вообще во все его сказки?

– Но он же мне объяснил. Это вполне уважительная причина. Я же все понимаю, – тихо сказала я.

Я что, тронулась?

– Ты вообще с ума сошла, Лиза. Да пошел он на три буквы! Это все его вина. ЭТО ЕГО ВИНА, ПОНИМАЕШЬ? Он должен был тебя забрать в тот вечер, – в бешенстве кричала Вета. Ее голос был наэлектризованно убедительным и очень красивым.

– Я не знаю. Может быть, я что-то перепутала, – неуверенно сказала Лиза. – Он же мне так и написал…Cicero… Фрэнк… День рождения…

Или до этого я была под огромным количеством стероидов и лекарств, или у меня была частичная потеря памяти от сотрясения мозга, голос Веты моментально перенес меня обратно в тот день, субботу 7 мая.

– Как он мог быть на дне рождения Фрэнка, когда у него якобы уже был забронирован отель на весь уик-энд с тобой в Сити? – кричала Вета.

И я, и Лиза как всегда, бесконечно продолжали искать ему оправдания.

Я лежу в этой скорой, перемотанная ремнями, как кокон какой-то поломанной бабочки. Как мешок с картошкой, чувствуя каждую кочку, каждую колдобину на дороге в своей голове. Мое парализованное тело ничего не понимает, и я в каком-то забытьи, абсолютно оторванная от реальности, в данный момент нахожусь то ли в Чикаго, то ли в Минске. Я не знаю, как объяснить этот внутренний диалог. С кем я вообще разговариваю? Меня разрывает на части. Мне кажется, я схожу с ума. Кто прав?

– Но подожди. Он же провел со мной в больнице пять недель. Он обещал меня не бросить! – вслух громко возмутилась я.

Краем глаза я заметила, что на меня смотрит медбрат удивленными бешеными глазами.

– Are you ok?36 – заботливо спрашивает он.

– Неужели ты ему не веришь? – говорю я Вете вслух.

– Не верю ни одному слову, вылетающему из его вонючего лживого рта, – криком отвечает она.

– What is going on?37 – медбрат положил руку мне на лоб. – How do you feel?38

– Но как же? Он ведь так добр ко мне! – пытаясь защитить Пола, шепчет Лиза.

– Да, я добр, работа такая, – улыбнулся медбрат – Something is going wrong over here39, – крикнул он своему коллеге-водителю.

Вета продолжала:

– Это все он! Это он! Это его вина!

– Пожалуйста, успокойтесь. Мы почти приехали, – медбрат занервничал.

Мало того, что парализованная, так еще и сумасшедшая.

Этот внутренний диалог ввел меня в состояние шока. Я потеряла сознание и очнулась уже только в палате RIC – Чикагского Реабилитационного Центра.

Палата была рассчитана на двух человек. Довольно просторная. Но все же больше простора было у койки, находящейся возле окна. Моя кровать находилась ближе к двери. Между нами была штора, что не позволяло мне видеть не только другого пациента, но и окно. Часа через три я услышала в коридоре Пола, который, похоже, разговаривал с врачом. Я узнала его по голосу и безоговорочной манере становиться своим в любой ситуации. Он с важным видом советовался с доктором, рассказывая ему, какую огромную работу проделал, поднимая все свои связи. Непонятно, кого он пытался удивить и поразить – себя или доктора. «Нахал», – услышала я презрительный голос Веты.

В палату вошел доктор. У него были азиатские черты лица, белоснежно строгий халат и очень теплые мягкие нежные руки.

Он, как и множество врачей до него, начал трогать мое лицо, светя мне в глаза, меряя пульс, заглядывая мне в рот.

– Нам предстоит серьезный разговор. Вы предпочитаете разговаривать наедине? Следует мне попросить всех выйти и освободить помещение? Или вам так удобно?

– Я останусь с ней, – громко и важным тоном сказал Пол. «Мой любимый…» – с восхищением, благодарностью и нежностью подумала Лиза.

– Пускай останется, – прошелестела я, зная, что Пол оскорбился бы, скажи я иначе.

Врач присел на стул, стоявший рядом с моей кроватью, и начал долгий монолог, перемежающийся сложными медицинскими терминами.

– У вас одна из самых сложных травм центральной нервной системы. Частично разорван спинной мозг в районе пятого позвонка. Здесь, в этом центре, мы стараемся вернуть пациентов к жизни посредством физиотерапии, голосовой и occupational терапии.

– Что такое оккьюпейшенл терапия? – перебила я доктора.

– Это терапия, направленная на то, чтобы научить вас навыкам повседневной жизни в вашем новом положении. Заново научить вас элементарным действиям по обслуживанию своего тела, – важно ответил он мне. – Уровень вашей травмы не позволяет нервам проносить сигнал ниже пятого позвонка. Именно поэтому на данной стадии у вас не двигается ничего ниже уровня шеи.

– Какие у нее шансы? – спросил Пол.

Ни один американский врач никогда конкретно не назовет прогнозы, боясь потом быть обвиненным в несоответствующих обещаниях, поэтому врач ответил:

– Я бы очень хотел дать вам благоприятные прогнозы, но, к сожалению, вряд ли вы когда-нибудь сможете шевелиться, поэтому, – быстро продолжил он, – в этом центре мы сделаем все необходимое, чтобы научить вас приспособиться к новой жизни.

– Get the fuck out of my room! Убирайся из моей комнаты! – вдруг закричала Вета. Эта реакция была непредсказуема ни для кого, включая меня саму. – Раз у вас здесь такой замечательный центр, у вас должны быть для меня прогнозы получше! – в гневе и вспышке слепой ярости орала я на врача.

Пол, все еще в шоке от моей реакции, о возможности которой он не имел даже понятия, собственно, так же как и я, с выпученными глазами важно задал мне вопрос:

– Что это вообще такое было?

– Это ты о чем? – спрашиваю я, плача.

– Что это за реакция такая? Контролируй себя! Он же врач.

– Мне не понравилось, что он назвал меня овощем, и что я никогда не буду шевелиться, – всхлипнула я.

– Тебе надо научиться принимать вещи такими, какие они есть, – начал поучать меня Пол.

– Я не собираюсь принимать вещи такими, какие они есть! Не только шевелиться – я и ходить буду. Если ты в меня не веришь – вали отсюда немедленно! – истерично кричала я голосом Веты.

– Что с тобой? Это не ты. У тебя нервный срыв.

Пол такого не ожидал от Лизы.

– Ты с ума сошла! Посмотри на себя. Я столько для тебя сделал! В чем виноват этот врач? В чем виноват я?

– Ах так? В чем ТЫ виноват? – с ударением на «ты» сказала я. – Убирайся отсюда! Пойди и подумай, в чем ты виноват, motherfucker! Ты должен был меня забрать! Открывай телефон и покажи мне на емэйле подтверждение бронирования отеля в ту субботу. Немедленно! – Вету невозможно было остановить.

– Пока ты не успокоишься, я ничего тебе не покажу. Приведи себя в порядок, у тебя нервный срыв. Ты отыгрываешься на мне точно также, как твоя мать срывает злость на всех вокруг! – никакой жалости, никакого сострадания в глазах у Пола не наблюдалось. – Полежи и подумай. А я пошел. У меня дела.

Пол с выражением уязвленного достоинства на лице, хлопнув дверью, покинул меня.

Я проплакала три часа. Мои слезы надоели всем, и мне самой, и моей соседке по палате, женщине лет семидесяти. Это была довольно мерзкая особа, из тех американок старой закалки, такая домохозяйка Трумэнской эры с начесом на голове, мелкими мышиными чертами лица и слащавыми речами.

Мышка начала меня успокаивать: «Honey40, тебе бы быть повежливее. Есть как есть. Признай, что все теперь изменилось. Будь рада, что ты попала сюда, и что у тебя такой замечательный man41».

После этого я плакала еще час. Мне было жалко себя. Слезы просто тихо текли по моим щекам, и я не могла их вытереть. Я не могла высморкать нос, который был забит соплями от плача. Все текло по лицу, по подбородку, я задыхалась из-за распухшего забитого носа. «Боже, какой ужас», – думала я.

– Что мне теперь делать? – спросила Лиза.