Катя Михалина – Легенды Западной Сибири (страница 1)
Катя Михалина
Легенды Западной Сибири
Легенды Западной Сибири
Места, про которые я веду речь, изрезаны шрамами старых лагерей. Столько боли и такое количество смертей не могли не изменить эту землю, тайга впитала в себя эту историю и растворила в себе, став иной.
В старых лагерях испокон веков существовала традиция устного рассказа. В отсутствии любых источников информации и развлечений, отрезанные от большой земли, люди не переставали оставаться людьми, даже под гнётом изнурительного труда, голода и постоянного страха. Традиция эта, как мне кажется, перешла из более древнего крестьянского быта, где долгие зимние вечера коротали при помощи сказок. Хороших рассказчиков ценили, берегли и даже подкармливали, урезая собственные скудные пайки. Обычай этот сохранилась по сей день. Существовало правило для слушателей, имевшее силу неписанного закона, звучало оно так: не хочешь, не слушай, а врать не мешай. Самые догадливые, наверняка уже сообразили к чему я клоню? Остальным скажу прямо, не нужно искать смысл в моих историях, возможно, его в них и нет. Не имеет значения и процентное соотношение были и небыли. Нравится история, садись, слушай, никто гнать не станет, наоборот, новый слушатель важная часть хорошей истории, а не нравится – как водится, вон бог, вон порог.
Избной
Вся моя жизнь состоит из переездов и путешествий. Я так часто меняла города и страны, что и при великом желании не смогу их сосчитать. Но самой эпохальной поездкой стало наше переселение в Мурюк в марте 1985-го. Ехали мы втроём, я, мама и двухмесячная сестренка, отец ждал нас уже на месте. Кроме младенца, засунутого, в сшитый из бабушкиного пальто и моей старой каракулевой шубки, мешок, мама везла в тайгу ручную швейную машинку, несколько кастрюль, занавески, подушки, ворох одежды и ящик методичек по русскому и литературе. Мама ехала учительствовать. Не ожидая от меня, семилетки, какой-либо помощи, она попросила меня об одном, не путаться под ногами, что я и пыталась делать со всей ответственностью.
Первую ночь мы провели в поезде до Москвы. Переночевав в гостинице Аэрофлота, что на Ленинградском проспекте, рано утром вылетели в Кемерово. Там нас встретил отец с букетом неизвестных красных цветов. У папы была непривычная борода, колючий свитер и огромная мохнатая шапка. От папы непривычно пахло дымом и чем-то совсем уж непонятным.
Пообедав в аэропорте Кемерово и собрав все узлы, коробки и чемоданы, мы отправились в самый конец летного поля, где притулился маленький самолётик, детёныш, соседствующих с ним АНов и ТУ. Самолётик выглядел так, будто его собрали из детского конструктора, и сейчас я часто задаюсь вопросом, как взрослые с такой бесшабашной решимостью могли доверить свои и наши с сестрой жизни такой нелепой машинке. Погрузившись и получив команду крепче держаться за все, что попадет под руку, мы уселись на деревянные скамейки и понеслись навстречу новой жизни.
Взлететь удалось не сразу. Несколько раз самолёт едва оторвавшись от земли и падал, ударяясь об укатанный снег аэродрома. Наконец, мы поднялись в воздух. Под иллюминатором расстилался бескрайний лес и череда невысоких гор, сопок, как назвал их папа. Не успела я покатать на языке это новое слово, как мы угодили в воздушную яму. Казалось, мы падаем, почти уже упали, верхушки деревьев вот-вот заскребут по днищу, раздастся треск, и мы все умрем, но упрямый самолётик взмывает вверх, не успевая коснуться леса, а потом опять падает и снова взмывает. Меня тошнит в подсунутое в спешке ведро, и оставшуюся часть дороги я запоминаю смутно.
Посадка в лесу, сугробы выше моего роста, поездка в грузовике, огромный бревенчатый дом с темными сенями, комната и кухня, разгороженные печью, настоящей печью, беленые стены, два топчана из досок, стол и самодельная кроватка. На полу у печи стояла миска с молоком. "Кошку завел?" – спросила мама. Отец смутился, что-то пробормотал и убрал молоко. Меня разместили на кухне.
Когда вся семья уже спала, я сидела на своем топчане, прижавшись к тёплому боку печки и плакала. Новая жизнь казалась мне такой странной и непонятной, что становилось ясно, я никогда не смогу к этому привыкнуть. За печкой шуршали мыши, и от этого я заплакала с новой силой. Мне было так жаль себя, такую маленькую и одинокую, отгороженную от привычного мне мира бескрайней тайгой и этими, как их, сопками, что я не сразу заметила, как из-за печи высунулась маленькая ручка и погладила меня по голове.
Избного звали Яшкой. Яшка пугался и избегал взрослых, но очень любил играть с детьми. Дом долго пустовал, и Яшка, истосковавшийся по людям и быту, был счастлив нашему приезду. Моя горожанка-мама, за всю жизнь ни разу не бывавшая в деревне, удивлялась, как ловко у нее все спорилось да получалось: и топить толстобокую печь, и варить молочную кашу в чугунке, и делать настоящий, домашний творог. Трехмесячная Аська, тяжело перенесшая долгую дорогу в Сибирь, болевшая поначалу, быстро поправилась и стала на редкость тихим и некапризным ребенком. И только я знала секрет этой новой маминой сноровки. Стоило маме уйти с кухни, Яшка лез в печь, кряхтя и кашляя от сырого дыма, перекладывал дрова и растапливал сызнова, переделывал творог и следил за кашей. А сколько раз ему приходилось прикрывать и открывать забытый мамой дымоход, и сосчитать трудно. Невидимый для мамы, Яшка часами терпеливо качал самодельную колыбель или развлекал агукающую Асю разными диковинами. О, Ася-то его прекрасно видела, хотя и давно позабыла милого старого избного.
Ещё Яшка любил шалить. Вдвоем с ним мы прыгали с сарая в сугробы, кто дальше, лепили высокую, до самого конька, снежную бабу, и Яшка сам рисовал ей углем красивое лицо, копали глубокие снежные пещеры и пугали соседей рысью и волком, избной был мастак изображать звериные голоса.
В непогоду сидели дома, я показывала Яшке открытки с Москвой, Ленинградом и Ереваном, рассказывала про метро, толпы людей и высокие, в шестнадцать этажей дома. Яшка дивился и не верил. Вечерами, когда дом спал, Яшка заводил сказки про закопанные клады, говорящих зверей и страшную нечисть с болот. Теперь была моя очередь удивляться.
Большого волшебства Яшка творить не умел, но знал множество мелких чудес. Он сплетал из света сказочных птиц и пускал летать из под потолком, на время оживлял кукол и насылал на нас хорошие сны. Яшка взял на себя всю мою работу по дому, подметал и мыл посуду. Быстро научился вязать мне банты и собирать портфель в школу, правда, часто путал учебники и тетради или подбрасывал что-то ради смеха. Так однажды, придя в школу я обнаружила в портфеле картофелину, а в другой раз даже живую птицу. Яшка отводил от меня глаза учительницы, если я вдруг не выучу урок, шептал на ушибы и царапины, и те заживали в считанные часы. Скоро я уже и не понимала, как могла обходиться раньше, в городе, без Яшкиной помощи.
В апреле папа подарил мне Бимку, щенка лайки. Бимка был белый, с черными лапками и манишкой, и такой крохотный и беспомощный, что у меня защемило сердце. Это была первая только моя собака и уже второй друг в Мурюке.
Так мы пережили зиму. Весна пришла одним днём. Зазвенела капель, по улицам заструились ручьи, из под сугробов показались чудные пронзительно-синие цветы. Это было чудом – кругом снег, а на проталинах усыпанных яркими сапфирами первоцветов, под присмотром строгих лошадей резвились рыжие жеребята. Мы с Яшкой взбирались на крышу, прихватив Бимку, и долго сидели там, глядя в даль на прямые столбы печных дымов, туда, где из-за последних домов нашей улицы всматривалась в ответ тайга.
Питался Яшка всем, что попадало в мою тарелку, но особенно любил молоко. Ходить за молоком стало моей обязанностью. «Три литра молока, литр сметаны» – говорила мама, протягивая авоську со стеклянными банками. И, сама того не зная, выпускала меня на улицу, в мир авантюр и приключений. В Мурюке маму пугало абсолютно все. Поселок, тайга его окружающая, медведь в тайге, бурная река, коей она считала мирный Золотой Китат, ИК через улицу, люди, лошади, величавые коровы, добрейшие лайки, змеи, пиявки, клещи, ядовитые ягоды – все это мерещилось маме и поджидало ее за дверью. Все вышеперечисленное, естественно, являлось самым интересным для меня.
Так началась самая лучшая, полная загадок, приключений и опасности, самая сказочная часть моей жизни.
Танька
Мне известны три степени недоверия к рассказчику. Приведу пример. Когда я сейчас рассказываю кому-то, что дважды встречала медведя в тайге, пока жила в Мурюке, чаще всего слышу в ответ, что была ребёнком, а дети любят фантазировать. Вторая степень, когда побелевшие от страха охотники, вернувшись в деревню, долго не хотят признаваться в том, что их напугало, а потом всё же сбивчиво мямлят про меховых женщин у реки, а им с сомнением: может, перепутали, может медведица подрощенных деток к водопою водила? Самая последняя стадия готова смириться с тем, что тайга скрывает неведомое и необъяснимое, но не совсем уж необъяснимое. Иначе становиться страшно жить. Это когда ночью горячечно шепчешь в ухо самому близкому другу, истомившись носить это знание в себе: "Я в сентябре у отвалов Душу встретила. Через тайгу шла. Я в малиннике отсиделась и убежала". Друг долго молчит, всё понимая и выбирает компромисс: "Примерещилось. Там меховые часто ходят. Одного из них встретила и с перепугу спутала". Мы все верим в меховых, но не можем поверить в Душу. Мы знаем, что Души ходят по своим делам, как знаем и то, что лес хранит много тайн, которые нам лучше не знать.