Катя Михалина – Легенды Западной Сибири (страница 3)

Массовая истерия длилась около недели и достигла небывалого, никогда до и после, напряжения. Дороги все еще были размыты, игрушечные самолетики, осуществлявшие связь с большой землёй летом, не могли приземлиться осенью, мы были отрезаны от цивилизации. Выбор был невелик, жители посёлка объявили охоту на зверя.

Все же, как я думаю, зверем он не был. Я не верю в сказку о том, что стоит лишь один раз попробовать сладкого мяса себе подобных, и навсегда пристрастишься к человечине. Сдается мне, все куда проще. Шел 1987-й год. За совершенные им преступления наказание могло быть только одно, смертная казнь. Умирать ему не хотелось, а сдаться означало умереть. Выбор же диеты тоже вполне понятен. На какую дичь можно охотиться в тайге поздней осенью без оружия, в ослабленном состоянии? Немногочисленное стадо посёлка осенью тоже на выпас не гоняли, а пробираться в глубь посёлка – верная смерть. Были ещё собаки. Но редкая лайка подпустит к себе чужака, для этого мы их и держали в таком количестве. Да и не справился ослабевший беглец из леса с сильной домашней лайкой. Наши лайки и медведей-то, не сказать, чтобы сильно пугались. Остаётся человек. Самая глупая, самоуверенная, практически лишённая инстинктов добыча. Это в Москве человек царь природы и вообще венец, а в тайге, как бог на душу положит. Я думаю, истории вендиго у алгонкинов тоже в основе имели что-то похожее, и уже позже Голливуд внёс в них мистическую подоплёку.

Охота была такой, какой принято изображать волчью охоту в кинематографе. Цепью, с собаками, прочесывали сопки, поросшие густым лесом, гоня зверя к болотам, где засели стрелки. Привезли на телеге, сбросили в подмерзшую грязь у сельсовета, где каждый мог подойти и посмотреть на людоеда.

Мама строго-настрого запретила мне идти смотреть мертвеца, но я все равно пошла с кучкой других детей. Сначала выглядывали издали, из-за дровницы, потом подошли ближе, заглянули в грязное, заросшее лицо. Он был худым и совсем маленького роста. Ему выбили глаз, кажется, уже после смерти. На людоеда из сказки был вовсе непохож, и самое страшное в нём было то, что он по-настоящему, взаправду мёртв.

Меховые

Спросите у любого выходца из Западной Сибири, и если он скажет «нет», во взгляде вы, даже не обладая сверхпроницательностью, без сомнения, прочтете согласие. Меховые люди населяют тайгу повсеместно, избегая лишь крупных городов. Да, черт побери, они существуют, они здоровые, на две головы выше самого рослого из охотников, а порода это не мелкая, у них длинные ручищи, приплюснутые лица, тела, покрытое шерстью, и сиськи. Именно сиськи, ведь говоря о меховых «людях», да простят меня сексисты и иные шовинисты всех мастей, мы говорим о меховых бабах, потому что мехового мужика отродясь в лесу никто не встречал.

Летом их часто видели у реки, где они купали потомство. Осенью в сопках, где пролегали их тропы. На зимовье меховые куда-то кочевали, возвращаясь ранней весной. Сталкивались с ними нечасто, но и чем-то выдающимся такое свидание не было.

По тайге меховые ходили бесшумно, обладая удивительной особенностью растворяться в воздухе, мгновенно сливаясь с окружающим пейзажем. Вреда от них не было вовсе, а старые люди рассказывали, что случалась и польза от такого соседства.

Боялись в посёлке меховых баб лишь малые дети, да взрослые мужики. И лишь у мужиков были на то основания. Как я упоминала, меховых мужского пола никто никогда не видел, не знаю уж почему. Много догадок высказывалось на этот счет, не хочу сейчас их перечислять, так как все они безосновательны и, по сути своей, не более чем бабские побасенки. А вот что правда, так то, что меховые были весьма влюбчивы и по весне у них начиналась настоящая охота на мужчин, на человеческих мужчин, я имею в виду.

Слухи ходили разные, и никто по-трезвой-то голове и здравому рассудку, амуров с пушистой дамой бы не признал, но посёлок был маленький, все на виду у всех. Гришка, например, из дому носа не кажет, а Степан, вон, в лес зачастил… Что точно, так то, что меховые женщины были избирательны. Самке нужен был ни абы кто, первый попавшийся, а её избранник. Выбрав однажды возлюбленного, она выслеживала его, подкарауливая момент, когда можно предстать пред светлы очи, сначала показывала себя издали, потом подходила ближе. Часто бывало, приносила подарки, складывая у двора. Любыми способами выражала свои чувства.

Что определяло выбор – непонятно. Предметом обожания мог стать и высокий красавец геолог, и хрупкий учитель математики, тихий алкоголик в придачу. Этот, по слухам, влипал дважды.

Чем заканчивалось такое ухаживание неизвестно, как неизвестно ни одного случая насилия меховой бабы над человечьим мужчиной Потомство, однако, появлялось у меховых с завидной регулярностью, что не может не наводить на определённые мысли.

Из смешного, был один казус, сама не застала, но мне так часто рассказывали эту историю, что сомнений в этом у меня нет. Весной 84-го в посёлке пропал ссыльный китаец. Через несколько дней его спящего подбросили к дверям магазина. Русского тот почти не знал, и, насколько поняли из его объяснений, перемежающихся то рыданьями, то радостными объятьями, похищался он не в сексуальное рабство, а с то ли с целью усыновления, то ли в качестве игрушки потомству. Приехав в Мурюк, китайца я не застала, после того случая он немного тронулся умом, и был увезён на лечение в Кемерово, откуда в посёлок уже не вернулся.

Что бы вы там себе не думали, мы, жители Мурюка никогда не считали меховых дикими животными. Какие они животные? Такие же люди, только лесные. Есть белые старые люди, есть пришлые, есть ненцы, есть шорцы, есть меховые. Мало ли всего в мире? Тайга большая, больше мира. Места всем хватит.

Тень

Нюрка не была идиоткой, несмотря на мнение учителей. Не была она и шалавой, что бы про неё не говорили в посёлке. А была Нюрка из тех, про кого принято говорить «не от мира сего», что, собственно, не было удивительно. Мать Нюрки была ведьмой, и бабка была ведьмой, и прабабка. Самыми настоящими ведьмами, с танцами под луной, сушеными жабами и порчей соседских коров. За недостаточное уважение. И все было бы совсем иначе, если бы действие нашей истории происходило в сказочном королевстве из книжки с цветными картинками, а не в маленьком таёжной посёлке, в окружении болот и заброшенных рудников, на закате великой, но утопической империи.

В том, что своего дара у Нюрки нет, мать убедилась с самого начала, а убедившись, махнула на неё рукой. И росла Нюрка как сорняк за изгородью, без пригляда и ухода. Девочкой она была доброй, покладистой и безотказной, поэтому в посёлке её любили. Но любили немного свысока, как все мы любим бродячих щенков с влажными глазами и тех, кому покровительствуем. Через свою доброту и безотказность родила сыночка, учась в седьмом классе. На этом её образование окончилось.

Мать, желая убрать дочь с выблядком подальше со своих глаз, выпросила у начальника, лечившего у нее килу, половину казённого дома на хуторе, выделила утвари, корову, картошки на посев, и успокоилась.

Отдав сына в ясли, Нюрка устроилась на работу. Мыть казармы, где жили офицеры, охранявшие поселенцев. Блондинка, как все старые люди, девушкой она была привлекательной. На беду. Эта её пикантная миловидность, в соединении с покладистостью и безотказностью и привели Нюрку к страшному концу. Одинокие офицерчики, жившие на квартирах, звали помыть у себя полы и дарили консервы и чулки. Солдатики были молоденькие и краснели. Поселенцев тоже было жалко. Популярная среди мужской части пришлого населения, для всего остального посёлка Нюрка стала изгоем. Ей плевали вслед, ругали в лицо. Не стоит думать, что посёлок населяли праведники, нет, святых в Мурюке отродясь не водилось, и подвергали Нюрку остракизму не за то, что с мужиками путается, а за то, что путается открыто, не таясь. Такое поселковый люд стерпеть не мог. Нюра начала выпивать.

Сына она любила. Рос он диким и непослушным, и больше всего на свете Нюра хотела найти ему отца, примеряя эту роль на каждого случайного кавалера.

Случилось все апрельской ночью. Соседи, привыкшие к шуму в Нюркиной избе, не всполошились, когда услышали детский плач, мат, и крики самой Нюрки. Окровавленную, растрепанную, голову Нюры, с широко распахнутыми глазами, насадили на плетень, тело порубили и скинули частями в погреб. Охрипший от плача сын, сидел в коровнике. Там его запер очередной «папа», протрезвевший к утру и ушедший в тайгу, прятаться.

Если вам показалось, что это конец истории, то спешу разубедить, наша история ещё и не начиналась. А начнется она тогда, когда мать Нюрки, вернувшись с похорон, и дождавшись, когда внук уснет, разожжет огонь в печи, соберет по банкам, одной ей известные, травки и камешки, и затянет странную гортанную песню. Собаки в селе завоют как одна, в сон к спящим скользнут невиданные доныне кошмары, а на тех, кто еще не лег, накатит такая тоска, что хоть в петлю. И три дня не будет в посёлке покоя никому.

У тайги много тайн. Есть среди них недобрые и зловещие, есть те, что ведомы лишь посвящённым. А есть такие, которые посвящённые и сами стараются позабыть, ведь прикоснуться к ним значит навечно проклясть собственную душу. Но приходит время, и уже собственная душа кажется невысокой платой за желаемое. Нюркина мать позвала из леса того, к чьей помощи люди не прибегают никогда. И тот откликнулся.