Катя Иванова – Пышка для Домового (страница 1)
Катя Иванова
Пышка для Домового
Картонная пышка и «Могу я войти?»
Дождь шёл так, будто кто-то наверху опрокинул целое море.
Он барабанил по жестяному козырьку мелко-мелко, и весь мир за окном растворился в воде. Буквы на вывеске — «ПЫШЕЧНАЯ “У ВАЛИ”» — расплылись жёлтыми кляксами в лужах на асфальте.
Прохожих не было.
Валя сидела за кассой и пыталась впихнуть очередной счёт в переполненный ящик. Он пружинил и выплюнул квитанции прямо на пол. Валя вздохнула. Возможно, у бумаг там целая семейная жизнь. Счёт за электричество женится на квитанции за воду. Рождаются маленькие налоговые уведомления.
За спиной глухо гудел холодильник. Уже третью неделю. Валя теперь здоровалась с ним по утрам, как с соседом по коммуналке: «Ну что, опять ворчишь?»
На кухне стоял тестомес «Богатырь-2000». Когда-то Валя гладила его перед каждым замесом. Теперь он скрипел и выплёвывал тесто комками. Валя подозревала заговор между ним и холодильником.
Она почесала переносицу, оставив белый след. Мука въелась в складки фартука, осела на ботинках. На указательном пальце — пластырь от ожога. Из растрепанного пучка торчал карандаш, который она засунула туда утром и забыла.
На витрине под стеклянным колпаком лежали тринадцать пышек. Вчерашние. Или позавчерашние — Валя не помнила. Они выглядели грустно, как будто уже пришли на праздник, а его вдруг отменили без предупреждения.
Валя достала телефон и набрала подругу.
Её голос прозвучал ровно и пусто:
— Алло, Свет, это я… Слушай, я закрываюсь. Совсем. Завтра.
Она говорила подруге, но на самом деле — себе.
— Да, серьёзно. Тестомесу пора на пенсию, клиентов ноль, крыша течёт. Нет, не плачу. Ладно, потом поговорим.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле: пучок покосился, прядь белая от муки, фартук серо-розовый.
«Хозяйка года, — подумала Валя. — Премию давать пора. За стойкость».
«Завтра повешу табличку «Закрыто». И пойду работать сторожем на маяк».
Она потянулась выключить свет.
Звякнул колокольчик над дверью.
Маленький, латунный, с трещинкой на боку, он давно не звонил «дзинь!», а только «дрынь», как будто ему самому было лень стараться.
Дверь скрипнула, и в пышечную шагнула невысокая фигура.
Очень невысокая.
Валя подумала: ребёнок. Потом: нет, не ребёнок, дети не ходят одни в девять вечера в ливень. Потом: а может, и ребёнок, кто их нынче разберёт.
Фигура была в огромном чёрном худи. Огромном — словно его сняли с кого-то втрое крупнее. Худи свисало почти до пола. Рукава прятали руки. На капюшоне торчали два мягких треугольных ушка. Кошачьи.
С его крошечных потёртых ботинок натекала вода.
Вокруг шеи — длинный вязаный белый шарф, промокший насквозь и висящий, как варёная макаронина.
Через плечо — узелок в красно-синюю шотландскую клетку на палочке.
«Котёнок, который собрался в кругосветное путешествие, — подумала Валя. — С узелком и всем необходимым.»
Лужа расползалась по полу с деловым видом.
Из-под капюшона блеснули глаза. Зелёные — цвета крыжовника. Очень серьёзные.
— Добрый вечер, сударыня, — сказал гость тихо и старомодно.
— Мы закрываемся, — ответила Валя так же ровно и пусто, как говорила по телефону.
Зелёные глаза моргнули медленно, как у кота, который никуда не собирается уходить.
— Могу я войти?
Вопрос был странный. Он уже вошёл. Но что-то в том, как он спросил, заставило Валю замешкаться.
— Входи. Чего уж.
У неё не было сил спорить. Совсем.
В тот момент холодильник перестал гудеть. На секунду. Как будто прислушался.
Гость прошёл к столику у окна. Двигался аккуратно, как кот, ступающий по мокрому снегу. Из-под худи донёсся глухой железный звяк.
Стул был высоковат. Гость забрался на него, подтянувшись на руках, и уселся, болтая ногами.
Сложил рукава перед собой.
— Одну пышку, пожалуйста.
Валя моргнула.
— Одну?
— Одну. Если вас не затруднит.
Валя подошла к витрине. Взяла щипцами самую крайнюю пышку — жёсткую, как кирпич. От витрины тянуло запахом старого фритюра и сырости.
— Слушай, — сказала она, — она не очень. Ею уже можно гвозди забивать.
— Всё равно. Пожалуйста.
Валя поставила тарелку перед гостем.
— Благодарю.
Гость не стал есть сразу. Он снял узелок, поставил на соседний стул. Потом запустил руку в худи и извлёк крошечный белый платочек с вышивкой.
Расправил. Разгладил. Подровнял углы.
Валя перестала дышать.
Потом он достал деревянную ложечку. Размером с мизинец. Резную.
Положил на платочек. Параллельно краю.
Отломил кусочек пышки. Маленький, с ноготок. Пышка треснула с мёртвым, сухим хрустом. Пудра на ней сбилась в липкую засохшую корку. Он взял крошку ложечкой. Поднёс ко рту.
Жевал медленно. С закрытыми глазами.
Валя чувствовала себя как на экзамене в кулинарной академии.
Гость проглотил. Открыл глаза.
— На вкус как усталость, — сказал он спокойно. — С нотками грусти и привкусом «всё надоело».
В Вале что-то вспыхнуло — хотелось разозлиться, выгнать его. Но вспышка погасла мгновенно. На гнев тоже не осталось сил.
— Что, простите?
— Пышка устала. И вы устали. И от этого тесто сдалось. — Он наклонил голову, ушки качнулись. — Пышки чуткие. Они впитывают настроение. Если жарят со злостью — горчат. С грустью — черствеют. А с мыслью «последний раз» — получаются вот такие.
Валя открыла рот. Закрыла. Потому что он был прав.