Катя де Бесерра – Когда призраки позовут нас домой (страница 3)

Когда я увидела фотографию – доказательство последнего местонахождения Лейлы, – то испугалась так, что аж перед глазами поплыло. Как будто сам Кашор-хаус тянулся ко мне сквозь пространство и время, как будто чья-то когтистая лапа тащила меня к себе, схватив за руку. Как будто Кашор-хаус звал меня домой.

Я сидела в своей комнате, словно окаменев, и смотрела на фотографию, пока она не начала расплываться. Что это, моя сестра повернулась? Её губы шевельнулись, произнося моё имя?

«Алый ужас» не позволяет делать скриншоты и скачивать снимки. Тогда я этого не знала. Я жала кнопку на ноутбуке раз за разом. Сайт перезагрузился, и меня выбросило. Когда я снова вошла, фотография уже исчезла.

Родители мне не поверили. Полиция тоже. Они сказали, что мне мерещится. Или ещё хуже – что я пытаюсь привлечь к себе внимание.

В конце концов полицейские, хотя и неохотно, обыскали Кашор-хаус. Они не нашли ничего, кроме паутины и мусора. С тех пор как родители закончили работу, особняк стоял пустым, и люди его сторонились. Интересно, что случилось с последними владельцами Кашор-хауса? Почему они отказались от планов, которые имели на дом?

Что касается Лейлы, я знала, что она не сбежала и не покончила с собой. Кто-то её забрал – и, возможно, сфотографировал на крыльце дома. Но никто из видевших мою сестру в ту ночь – от загадочного водителя до фотографа, который наблюдал за ней издалека, – не связался с полицией.

Вся правда о том, что случилось с Лейлой, скрыта где-то там, и она связана с Кашор-хаусом – и, вероятно, с фанатами «Вермиллиона». Чтобы найти сестру, нужно мыслить, как «вэшник».

Вот почему я возвращаюсь туда, где всё это началось и где Лейлу видели в последний раз.

Я возвращаюсь в Ливадию, где беспокойным сном на осыпающейся скале спит Кашор-хаус. Вместо того чтобы отдыхать у озера с друзьями, наслаждаясь летним солнцем, я уже не первый час сижу в трясущемся фургоне с двумя соседками. Одна из них, оператор, угрюмо молчит, а вторая, продюсер, что-то нервно пишет в телефоне. Но через несколько часов мои мучения окупятся. Я встречусь с человеком, который помог мне вернуться в Ливадию. Он ждёт меня в Кашор-хаусе, вместе с секретами, оставшимися от сестры.

Целый год я провела, планируя это втайне от мамы с папой. Если – когда – родители узнают о моих настоящих планах на лето, проведённое вне их поля зрения, они придут в ярость; но я готова заплатить эту цену за ответы, которые ищу. Надеюсь, моё тщательно составленное алиби не раскроют и друзья сохранят тайну. Я слишком далеко зашла, чтобы отступиться.

Я должна знать, что случилось с Лейлой.

Я не верю в призраков и никогда не верила, во всяком случае как в нечто осязаемое, то, что можно почувствовать или увидеть. Даже жизнь в доме, якобы населённом привидениями, и съемки в фильме ужасов меня не переубедили. Я видела, на что способна Лейла. Она придумывала пугающий реквизит, чтобы добиться от меня нужной реакции, и всегда была рядом, с камерой наготове, чтобы заснять мой испуг. Однако я верю в силу памяти; верю в призраков как в остатки сильных эмоций, которые мы некогда пережили. Со временем я усвоила, что призраки по большей части молчат. Но бывают минуты, когда внешний шум ненадолго стихает… и тогда они появляются. Я годами слышала призраков давно минувшего лета – и отказывалась их слушать. Но я уже не двенадцатилетняя девочка. Мне семнадцать, столько же, сколько было Лейле, когда она сняла «Вермиллион». И я готова выслушать то, что пытаются сказать призраки Кашор-хауса.

В моей душе лежит водораздел, чёткая линия между временем, прожитым с Лейлой в Кашор-хаусе, и всем, что случилось позже. Я знаю, что это ненормально, но бороться не хочу. Я боюсь минуты, когда огонь, горящий во мне, погаснет. Но, быть может, ещё больше я боюсь минуты, когда найду то, что ищу. Когда найду Лейлу. Что тогда будет меня воодушевлять? Кто я, помимо мыслей о призраках прошлого?

У меня руки чешутся от нетерпения; хочется взять телефон и зайти на «Алый ужас». Часами листать страницы, изучать жуткие посты «вэшников» – это вошло в привычку с тех пор, как я увидела ту фотографию. Я боюсь что-то пропустить – ещё одно фото, ещё одну подсказку.

Но я знаю, что прямо сейчас заходить на сайт не стоит. Я не одна – и, более того, на меня направлена камера, которая фиксирует каждое моё движение. Это плата за временный доступ в дом, сожравший мою сестру. Мне придётся принять участие в съёмках документального фильма в честь пятилетней годовщины выхода «Вермильона». Родители не знают, чем я занята, и я намерена держать их в неведении как можно дольше. Тот, кто всё это придумал – Эразм Сойер, – снял Кашор-хаус на несколько недель. Поскольку дом привлекает фанатов, как свеча мотыльков, я от души надеюсь, что съёмки, которые проводятся без огласки, останутся тайной, во всяком случае до конца процесса.

Мы опаздываем, а значит, деньги тратятся впустую. Петра, наш продюсер, так сказала во время последней остановки, примерно через час после выезда из Фресно. С тех пор водитель непрерывно жал на газ. Лейлу уже давно бы укачало – но её тут нет. А я есть.

До Ливадии мы добираемся на закате.

Отчасти я благодарна, что мы спешим: быстрая езда не позволяет задумываться. Отчасти я напугана до паралича.

Внешне этот прилизанный райский уголок не изменился за минувшие пять лет. Идеальные, как на картинке, домики стоят, не ведая об ужасе, таящемся в Кашор-хаусе. Изгибаются белые мощёные улочки, как в сказке.

У меня звонит телефон.

Мне сразу делается зябко. В машине лютый холод – включён кондиционер, – но дело не в этом. Телефон остаётся лежать в кармане. Вероятно, пришло ещё одно сообщение от друзей. Очередное селфи с озера. У меня мало друзей, но те, что есть, – друзья настоящие, их доверие я заслужила тяжким трудом. Они обеспечивают мне прикрытие на время съёмок.

Вот о чём я стараюсь не думать: каждый раз, слыша знакомый звонок, я вспоминаю о сестре. Пусть даже я давно уже перестала ждать сообщений от Лейлы.

– Ещё один комментарий, пока не приехали, – говорит Петра, прерывая ход моих мыслей.

Я смотрю в окно в поисках вдохновения. Камера скользит по мне. Мириам деловита и загадочна – она в основном молчит, но её присутствие интригует. Интересно, каким она видит мир через объектив, какой видит меня. Я мельком замечаю своё отражение в её круглых очках – и отворачиваюсь.

– Вон там знаменитое местное кафе.

Не обращая внимания на камеру, направленную мне в лицо, я указываю на ярко-розовый навес, который пролетает мимо так быстро, что невозможно его запечатлеть.

– Лучшее мятно-шоколадное мороженое в округе, – добавляю я.

Не помню, ела ли я его. Впрочем, никому об этом знать не надо. Мои воспоминания о том давнем лете полны провалов, но это только моё дело.

Когда мы приближаемся к цели, в фургоне наступает неестественная тишина. Мириам не перестаёт снимать, даже когда я отворачиваюсь и прислоняюсь головой к окну, делая вид, что всё хорошо, что мне вовсе не предстоит встреча со всеми детскими ужасами.

У подножия утёса – пост охраны. Это что-то новенькое. Фургон останавливается, и дружелюбный охранник проверяет наши документы. Похоже, Эразм Сойер не хочет, чтобы фанаты Лейлы наносили нам непредвиденные визиты.

Кашор-хаус высится над Ливадией, как властелин, обозревающий свои земли. Чем больше мне открывается с каждым поворотом извилистой дороги, тем меньше я верю, что когда-то называла это место своим домом.

Ещё несколько минут, ещё один поворот – и мы на месте. Первой вылезает Петра, за ней Мириам, которая снимает, как я выбираюсь из машины. Шум океана поглощает шарканье моих ног.

Лёгкая дымка окутывает особняк, цепляясь за шпили башенок. Фанаты Лейлы часто называют Кашор-хаус замком. В чём-то они правы. Массивный, блещущий стальными балками и толстыми стёклами, он действительно похож на сказочный замок. Время и расстояние не лишили его прелести. От этого зрелища дух захватывает.

С того места, где я стою, не видно террасу, нависшую над морем. Но я знаю, как она выглядит, если смотреть на неё с пляжа под утёсом.

Каждый раз, когда Лейла отправлялась вниз, на пляж, чтобы найти эффектный ракурс или снять красивый пейзаж, я следовала за ней. Мои босые ноги были мокры от морской воды и облеплены песком. Лейла наводила камеру на Кашор-хаус, и мы шли по берегу, пока не достигали глубоких луж, оставленных приливом у подножия утёса. Когда я стояла там, в тени Кашор-хауса, меня охватывал странный холодок. Сначала он леденил пальцы на ногах, потом полз все выше, пока веки не наливались свинцом.

Лейлу влекло к этим глубоким лужам, а меня они пугали. От них неприятно пахло плесенью и гнилью. Как будто кто-то утонул. Когда я пожаловалась Лейле, она отмахнулась.

– Вода в них не застаивается, – сказала она.

Иными словами, если бы кто-то там и утонул, его бы рано или поздно смыло в море.

Но запах не проходил.

Поскольку наружная терраса Кашор-хауса была полностью восстановлена нашими родителями, в детстве мне не приходило в голову задаваться вопросом, какие части старого здания – те, что рухнули от землетрясения, – по-прежнему покоятся на дне этих ям. Потом у меня возникла жуткая мысль, что кости Адрианы Кашаровой лежат там, наполовину погребённые в песке и иле; облепленные водорослями, они служат убежищем для суетливых крабов. Но теперь я знаю, что это нелогично. Во-первых, останки Адрианы искали везде, а во-вторых, кости с тех пор наверняка превратились бы в прах.