Катя де Бесерра – Когда призраки позовут нас домой (страница 4)

Я так долго смотрю на Кашор-хаус, что глаза начинают слезиться.

– Представляю, как ты скучаешь по Лейле, – говорит Петра. – Я думаю, её дух с нами.

Она неверно истолковала мои слезы. Когда люди говорят, что чей-то дух с нами, они не имеют этого в виду буквально, однако я искренне надеюсь, что Петра ошибается. Одного страдающего духа в Кашор-хаусе достаточно. Двух мы не выдержим.

Камера следует за мной, пока я иду по кирпичной подъездной дорожке к двери. Я останавливаюсь на крыльце, разглядывая изысканную дверную ручку в форме лебедя. Этот лебедь появляется в первом же эпизоде «Вермиллиона»: ручка медленно поворачивается, словно сама собой, и дверь отворяется. Если поставить видео на паузу, можно мельком заметить мою тень. Это я поворачивала ручку изнутри.

Отполированная бронза не утратила блеска. Я думаю о том, как Лейла взялась за ручку, повернула её, как скрипнул металл… Я стою там, где стояла моя сестра в ту ночь, когда исчезла.

– В фильме лебедь символизирует приглашение, тайну, которую нужно раскрыть, – произносит за кадром голос Петры.

Я знаю – она хочет, чтобы я сказала нечто значительное. Но я в растерянности.

Вся та информация, которую Лейла нашла про Кашор-хаус, никак не объясняла обилие лебединой символики в доме. Местный любитель истории, с которым сестра познакомилась, сказал, что в Кашор-хаусе якобы разбросаны девяносто три изображения лебедя. Но, как мы ни старались, нам удалось найти только восемьдесят пять. Любовь барона к лебедям была, вероятно, чисто художественным решением, которое приобрело дополнительный зловещий смысл лишь благодаря Лейле.

Но Петра наверняка хочет услышать что-нибудь поинтереснее.

– У Лейлы была идея… – я собираюсь с мыслями и поворачиваюсь к камере. – Мать барона фон Гана происходила из семьи Лебедевых. Возможно, эта птица служит отсылкой к родовому имени.

– А ты что думаешь, София? – спрашивает Петра.

Я вздыхаю и придаю лицу меланхоличное выражение.

– Я всегда думала, что лебедь связан с самой Адрианой Кашаровой. Она ведь была балериной и училась у знаменитой русской танцовщицы-эмигрантки. На сцене её часто называли лебедем…

Я берусь за ручку. Ребристая поверхность касается чувствительной ладони, и я ощущаю лёгкую дрожь. Отчасти я ожидаю, что телефон в кармане снова пискнет, но он молчит. Я открываю дверь.

Таща за собой чемодан, я вхожу в просторную, небывало роскошную прихожую. Это место я помню совсем другим. Когда родители вели восстановительные работы, все помещения были окутаны плёнкой и обтянуты оградительной лентой. Снимая «Вермиллион», Лейла должна была осторожно двигать предметы, не привлекая внимания родителей, чтоб расчистить место для моих постановочных встреч с призраком. Но теперь я вижу большое помещение, полное естественного света. Шёлковые вышитые обои. Парчовые шторы с золотой нитью. Мебель в стиле ар-деко – хорошо сохранившиеся оригиналы или великолепная имитация. Это сравнение устарело лет на десять, но тем не менее я вспоминаю роскошный интерьер «Титаника». Недостаёт только обречённого оркестра в углу, играющего «Иду к тебе, Господь».

Некогда барон и его возлюбленная Адриана встречали гостей в этой блистательной прихожей. Писатели, ученые, политики, интеллектуалы из числа эмигрантов собирались здесь, в великолепном жилище фон Гана. Они проводили спиритические сеансы, играли в рискованные сексуальные игры, обсуждали политику. Скандально известные праздники барона затягивались до утра. А поутру, протрезвев, усталые, но довольные гости и хозяева спускались по каменной лестнице, вырубленной в скале, на песчаный пляж, чтобы полюбоваться восходом.

Теперь в Кашор-хаусе кишит совсем другая публика. Съёмочная группа устанавливает освещение и камеры – такое ощущение, что все они направлены на меня. Пять лет назад мне казалось, что за мной постоянно следят, и причина была не только в вездесущей камере Лейлы. Казалось, сам Кашор-хаус не сводит с меня глаз. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что мне не мерещится – за мной действительно следят, но по крайней мере это техника, а не призраки, созданные Лейлой.

«Я здесь. Я вернулась».

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Во что я ввязалась?

Почему мне хочется развернуться и бежать без оглядки?

Я поднимаю голову и встречаю взгляд Эразма Сойера – нашего режиссёра. Он спускается по парадной лестнице со второго этажа и направляется ко мне. Мы впервые видимся вживую; он не сводит с меня гипнотизирующего взгляда, даже когда я отвожу глаза. Мы говорили по телефону и в Зуме, переписывались, но при личной встрече Эразм – высокий, широкоплечий, с окладистой чёрной бородой – оказался гораздо эффектней, чем я думала.

– София, я очень рад, – говорит Эразм, пожимая мне руку.

Ладонь у него сухая и шершавая, необычная на ощупь.

– Спасибо, что согласилась приехать и дала мне возможность начать съёмки. Я знаю, тебе это нелегко.

– Спасибо, что взялись это осуществить, – отвечаю я, дипломатично воздерживаясь от упоминания своих подлинных планов.

Я здесь, потому что Эразм – мой пропуск в Кашор-хаус, шанс проникнуть туда, где в последний раз видели Лейлу.

Когда Эразм впервые, больше года назад, связался со мной и заговорил о съёмках документального фильма, который увековечил бы творческое наследие моей сестры, я поначалу отказалась в этом участвовать. Даже его внушительная репутация меня не убедила. Я слишком часто обжигалась в токсичном фэндоме «Вермиллиона». Всякий раз, когда я слышу: «Я большой поклонник Лейлы Галич», мне хочется бежать.

Но проклятая фотография Лейлы на пороге Кашор-хауса всё изменила. Она влекла меня, как песнь сирены.

Я отчаянно хотела сюда вернуться. Очень быстро я прониклась идеей приехать в Кашор-хаус и обыскать все закоулки в поисках Лейлы.

«Вэшники» говорят, что «Вермиллион» – загадка; фильм тесно связан с домом и его историей, и в сюжет вплетены призрачные подсказки.

Если я разгадаю эту загадку, вернётся ли сестра?

Я написала Эразму и согласилась. Если сотрудничество с ним – единственный способ проникнуть в Кашор-хаус, ничего не поделаешь.

Мне необыкновенно повезло, что он пожелал снять фильм в честь годовщины выхода «Вермильона». Как будто вселенная услышала мой призыв и в самый подходящий момент откликнулась. В глубине души я гадаю, отчего Эразм так интересуется Лейлой и её творчеством, но, если я буду приставать с вопросами к режиссёру, моё пребывание в Кашор-хаусе, возможно, закончится, не успев начаться. Без Эразма и его проекта мне бы пришлось довольствоваться типичными фанатскими приёмами, и, вероятно, меня бы поймали через пять минут после проникновения в дом. По крайней мере, я так думаю. Полиция заявила, что в Кашор-хаусе установлена сигнализация – однако моя сестра в ту ночь почему-то не попалась. Она словно прошла сквозь дверь и немедленно растворилась в тени.

И вот я здесь – и готова сниматься; при этой мысли по мне бегут мурашки. Насколько я понимаю, отчасти фильм будет документальный, отчасти игровой. По словам Эразма, всё зависит от меня самой. Но я уже не двенадцатилетняя девочка с наивными глазами, полными искреннего ужаса. Кроме того, со времён «Вермиллиона» я нигде не снималась. Интересно, как он представляет себе Лейлу. У Эразма ведь есть какая-то концепция, так? Моя сестра – юный гений? Человек, раз в жизни создавший великое произведение? Странная, психически неуравновешенная девочка с извращённым взглядом на мир?

Об Эразме Сойере известно на удивление мало – он скуп на подробности. Помню, где-то я читала, что с будущей женой он познакомился ещё в школе; в настоящее время он вдовец… и всё. Эразм – не скандальная знаменитость, он не мелькает в соцсетях и даже о своих фильмах не особо распространяется. Настоящее воплощение «смерти автора». В этом смысле Эразм похож на Лейлу. Талантливый, замкнутый, загадочный.

Тайна окутывает и нынешний проект Эразма. О нём нигде официально не сообщали – только намекали.

Я отчаянно хотела одного: чтобы команда Эразма добилась допуска в Кашор-хаус. Мы практически не обсуждали детали съёмок, только основные моменты.

– Мне не терпится начать, – говорю я. – В смысле… официально. Мириам засняла всю нашу поездку.

– Для тебя приготовили твою старую комнату, – добродушно говорит Эразм.

Мою старую комнату.

Комнату, в которой я боялась каждой тени. Я улыбаюсь, скрывая растущую тревогу, и украдкой оглядываю прихожую.

– Мой сын поможет тебе донести вещи. Артур, иди сюда, поздоровайся с Софией, – зовёт Эразм.

– Да не надо мне помогать… – начинаю я, и тут передо мной возникает юная копия Эразма Сойера, только без бороды. Видимо, это и есть Артур. Он берёт мой чемодан.

Я не знала, что у Эразма есть дети. Никто и словом не обмолвился, что на съёмках будет присутствовать его сын.

Я раздумываю об Артуре, шагая за ним по лестнице. Он примерно моих лет. Высокий, как отец, но внушительным его не назовёшь – просто долговязый. Рваные чёрные джинсы. Рыжевато-каштановые волосы, обрамляющие лицо мягкими волнами. Взгляд уклончивый, но в тёмных, чуть припухших глазах Артура я успела заметить усталость. Интересно, сколько ночей он тут уже провёл, помогая отцу подготовить съёмочную площадку. Что он думает об этом доме? Видит ли движущиеся тени, как видела я пять лет назад?