Кацухиро Го – Четвертая подсказка (страница 29)

– …Дочь моя. Только пошла в начальную школу. Руки чешутся от ее капризов…

В попытке оправдать собственную ругань стала очевидной мелочность этого человека. Тодороки в душе хмыкнул. «Разве я сам такой безгрешный человек, чтобы смеяться над другими? У меня же самого семьи никогда-то и не было…»

Цуруку, до этого отводивший глаза в сторону, вновь посмотрел на Тодороки.

– Чего тебе?

Они знали друг друга не первый день. Каждый понимал, что другой без особого дела не станет его искать.

– У меня к вам просьба.

– Вот я и спрашиваю: чего тебе?

– Вы ведь собираетесь встречаться с семьей Хасэбэ, не так ли?

– Ты про меня спрашиваешь?

– Для его жены из нас ближе всех к Хасэбэ были вы, господин начальник отдела.

Цуруку фыркнул:

– И что?

– Позвольте мне сходить вместо вас.

Цуруку посмотрел на Тодороки, как на диковинное животное. Нахмурил брови, пытаясь понять, что у того на уме. Не получилось – и морщины стали глубже.

– Почему?

– Вам, господин начальник отдела, лучше не покидать это место.

– Подходящие объяснения не нужны. Говори настоящую причину.

– Даже если это подходящее объяснение, факт не перестает быть фактом.

Цуруку прищелкнул языком.

– Ты, что ли, принимаешь решение?

– Я прошу вас, господин начальник отдела, принять это решение.

– А что я могу решить? Прибыла первая дивизия [42], а у нас здесь мешанина из капралов и солдат третьего класса… – Со взглядом, полным недоверия, спросил: – Тебя что, те круглые очки надоумили?

Тодороки не ответил.

– И вообще неясно, захочет ли семья Хасэбэ встречаться с тобой.

– А вам, господин начальник отдела, они будут рады?

– Они никому не будут рады.

Эхо слов, брошенных Цуруку, отразилось от угла коридора и исчезло. Полиция не защитила Хасэбэ. Не только не защитила, а взяла и вышвырнула. Задвинула подальше и бросила на произвол судьбы. Сделав вид, что никаких достижений Хасэбэ никогда и не было.

– Сам натворил, сам и расхлебывай. Что посеешь, то и пожнешь.

Тодороки не понял, относились ли слова Цуруку к тому, как поступили с Хасэбэ, или к самой нынешней полиции.

– Но тех, кого коснулась та история, правильные слова не интересуют. Для них мы враги. С какими бы сладкими речами мы ни пришли, никакого былого дружелюбия к нам не осталось.

– Поэтому пойду я.

Тодороки – единственный из всех людей, связанных с полицией, кто стал защищать Хасэбэ. Для Цуруку он легкомысленный человек, заново раздувший пламя, которое вот-вот должно было погаснуть. «Я не то чтобы не понимаю его чувства…» В тот день, когда в еженедельнике был опубликован этот комментарий Тодороки, начальство обрушило на Цуруку гром и молнии. Мол, «ты что, даже подчиненного своего не можешь контролировать?!»

– Можете пожертвовать мной, как пешкой.

Цуруку пристально посмотрел на Тодороки. Его пальцы нетерпеливо зашевелились. Будет позором пойти туда и получить от ворот поворот. Пускание пыли в глаза тоже необходимо, чтобы выживать в этой структуре… Особенно для человека, который хочет удержаться на своей должности.

– Вы ведь и сами в душе́ хотите, чтобы пошел я?

Тодороки был готов к тому, что получит удар кулаком. Но у человека на семьдесят пять баллов из ста характера недостаточно даже для этого. Все, на что его хватило, это бросить фальцетом:

– Отвали! Мы даже еще не связались с ними. Сначала результата добейся, а потом бредни свои рассказывай.

Тодороки посмотрел вслед быстро удалявшейся спине Цуруку, и в нем проснулось – без тени иронии – сочувствие. Причиной жалоб Цуруку была не только его враждебность и ревность к Первому следственному отделу. В манере речи Цуруку Тодороки уловил какое-то постепенное успокоение. Он с болью подумал, что, может быть, сейчас об этом поздно говорить, но Цуруку пришлось взвалить на себя непосильную ношу. Произошли хаотичные теракты с использованием бомб. У Цуруку нет ни задатков, ни способностей, чтобы справиться с таким делом. Хотя Цуруку в этом никогда не признается, он это и сам наверняка ощущает.

Любой сыщик, работающий в полицейском отделении, в большей или меньшей степени хочет, чтобы его перевели в Главное управление. Мечтает заниматься крупными делами, привлекающими внимание общественности. Для человека, занимающегося этой работой профессионально, такое желание естественно. За историю с Хасэбэ и Тодороки Цуруку получил нагоняй. Пост начальника следственного отдела в отделении Ногата – конечный пункт его карьеры.

«А что можно в этом случае сказать обо мне? Подхожу ли я для того, чтобы заниматься этим делом? Мое будущее в еще большем тупике, чем у Цуруку. То, что я оставался сыщиком последние четыре года, скорее было просто удачей. Меня спасло нежелание начальства еще более ухудшить ситуацию. Наказание за непозволительное высказывание ограничилось временным переводом на домашнюю работу, отношение ко мне с тех пор стало холодным, но, как ни странно, это мне вполне подходит. Я в установленном порядке соблюдаю установленные формальности. Следую данным мне инструкциям. Работаю как получится, не перенапрягаясь.

Я был обычным сыщиком. Раньше я считал себя обычным человеком. Обычным образом не любил зло и обычным образом любил, когда был мир. Злился, когда одни люди причиняли боль другим, и у меня болело в груди при виде людей, убитых горем. Правда и то, что я чувствовал отдачу от работы в полиции. Я понимал несуразность своих противоречивых желаний – любя мирное время, жаждать при этом крупных уголовных дел, – но по-своему старался и стал сыщиком. Я встретил Хасэбэ, стал его напарником, многому у него научился. Хасэбэ был идеальным воплощением сыщика. Он отдавал следственной работе и тело, и душу. Компетентность, настойчивость и упорство. Я остро чувствовал, что мне такое не по силам. Мне не суждено стать таким же сыщиком. Мне не дано приложить таких усилий.

Когда я узнал о специфических наклонностях Хасэбэ, у меня под ложечкой образовался комок. Комок, подернутый черной дымкой. Я не уверен, действительно ли этот комок появился в тот момент или он был там с самого начала, но я его просто не замечал. Но, удивительное дело, я не презирал Хасэбэ».

«Я не то чтобы не понимаю его чувства…» Это не было в точности выражением отношения к старшему товарищу, неоднократно занимавшемуся «самообслуживанием» на местах ужасных преступлений. Неизвестно, что чувствовал Хасэбэ. Вопреки гадким предположениям, которые иногда вслух, иногда втихую высказывали сослуживцы – «может, ты тоже дрочишь на месте преступления?», «тебя, наверное, заводит от вида трупов?» – преступления и сексуальные желания в голове Тодороки никак не были связаны друг с другом.

Желания Хасэбэ, для которого все повседневное становилось кровью и плотью, выходили за рамки служебных обязанностей. Это нельзя было объяснить только его талантом или характером. Не стало ли это возможным по причине его собственного представления о справедливости? Его справедливости, стоявшей в одном ряду с законом.

Тодороки и сейчас не сомневался: у Хасэбэ было настоящее представление о справедливости. Именно поэтому он протирал подошвы своих ботинок, с него лился неприятный пот, он отправлялся на места преступлений, пахнувшие гнилью. Опрашивал людей, которые не хотели отвечать на его вопросы, и, не считаясь с опасностями, вступал в схватку с преступниками.

Даже привязав сюда сексуальные желания Хасэбэ, можно ли отрицать ту самую справедливость, которую он отстаивал как сыщик? Невозможно думать, что это ложь.

Так что же заставляет кривиться от мысли о его специфических сексуальных наклонностях и что изгнало его из общества? Была ли это тоже «обычная справедливость»? Этот вопрос, повисший без ответа в воздухе, затуманивал представление Тодороки об «обычной справедливости». Не так много времени заняло, чтобы Тодороки превратился в следователя средних лет, которого за глаза называли бесхребетным. «Господин Тодороки, пожалуйста, не напрягайтесь. Когда вы напрягаетесь, нам становится не по себе…»

Судзуки сказал: «Если где-то что-то взорвется и кто-то умрет, тогда, наверное, какие-то другие люди будут об этом скорбеть… Но ведь эти люди не одолжат мне сто тысяч иен. Умри я – они обо мне не пожалеют, и пытаться предотвратить мою смерть тоже не будут».

Тодороки спросил себя: «Почему я собираюсь выполнить пожелание Руйкэ? Потому, что это приказ? Действительно ли дело только в этом?.. Нет, это не чувство долга сыщика. Про такую штуку, как честолюбие, я давно забыл. Если б я был обычным собой, то никогда не позволил бы себе встревать в дискуссию, чтобы высказать свою догадку. Я бы рассматривал это просто как работу».

Тем не менее сейчас Тодороки хотел услышать, что скажет подозреваемый. Хотел узнать истинные соображения безобидного бомбиста, называющего себя Тагосаку Судзуки.

Звук шагов на обратном пути в зал для заседаний наложился на голос Судзуки: «Может быть, и хорошо, если взрыв произойдет?»

– Ты слышишь меня, свинья?! – донесся через дверную щель гневный крик, и кулак ударил по стальному столу.

Детектив из Первого следственного отдела, считающийся одним из лучших исполнителей роли Северного ветра [43], заметил Киёмию и пожал плечами с немного виноватым видом. Напротив него дремал Судзуки. Обертка сэндвича была аккуратно сложена.

Грозный на вид мужчина поднялся со своего места и подошел к Киёмии. Выходя из следственной комнаты, он с горечью бросил: