Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 55)
– Когда я вас нашел, рядом с вами никого не было, – говорит он и внимательно смотрит на меня.
Я отвечаю ему таким же пристальным взглядом. Как вообще принято разговаривать с человеком, который спас тебе жизнь?
– Как вы меня обнаружили? – спрашиваю я.
– Кто-то пометил деревья желтой краской. Поскольку я работаю егерем в округе Кинг, мне это не понравилось, ведь она очень токсична. Я пошел по следу, чтобы это дело запретить. Моя собака унюхала кровь, пошла по следу и привела к вам.
Появляется врач, а человек с апельсиновыми волосами выходит в холл, за пределы слышимости. Доктор молод и утомлен.
– Вам, похоже, лучше. Давайте-ка посмотрим.
Каждое его движение размеренно и спокойно.
– Мне хотелось бы спросить вас по поводу тех таблеток, которые при вас нашли, – произносит он.
– Да-да, – отвечаю я, и на меня пеленой опускается тревога, – они мне нужны, благодаря им я сохраняю спокойствие.
– Видите ли, – говорит он, – лично я в этом не уверен. Вам их прописал врач?
– Ну да, и сам мне их дал у себя в кабинете.
– Не знаю, где их взял ваш доктор, но я бы на вашем месте их больше не принимал. Их прекратили выпускать лет десять назад. У них весьма значительные побочные эффекты. Галлюцинации, потеря памяти. Частый побочный эффект – лишний вес. Поэтому я был бы рад предложить вам альтернативу.
– Да? Но я не смогу позволить себе что-то другое.
Он вздыхает и садится на койку, хотя я
– Это сложно, – продолжает он, – и средств не хватает, и фондов. Но я все равно принесу вам анкету. Возможно, вам полагаются какие-то льготы.
Потом неуверенно добавляет:
– Меня беспокоят не только таблетки. У вас на спине, на руках и ногах множество шрамов от ожогов. Кроме того, на теле немало рубцов от швов. Обычно это свидетельствует о множественном хирургическом вмешательстве в детстве, но в вашей медицинской карте ничего об этом нет. Из нее следует, что вы вообще никогда не обращались к врачу.
Он внимательно смотрит на меня и говорит:
– Все это надо кому-то показать. Чтобы с вами больше так не обращались.
Мне даже в голову никогда не приходило, что Мамочку могли бы остановить. Я на миг задумываюсь и говорю:
– Не думаю, что это возможно.
Но мне приятно, что ему не все равно.
– Я могу направить вас к специалисту, способному в подробностях изучить историю вашей болезни. Вы сможете рассказать обо всем… что с вами произошло. Это никогда не поздно.
В его голосе слышится неуверенность, и я понимаю почему. Иногда действительно слишком поздно. Похоже, что я наконец улавливаю разницу между «теперь» и «тогда».
– Давайте в другой раз, – произносят мои губы, – на данный момент я несколько подустал от лечения.
Судя по виду, он хочет сказать что-то еще, но все же молчит, за что я ему так благодарен, что из моих глаз тотчас катятся слезы.
Человек с апельсиновыми волосами приносит мне из магазина подарков зубную щетку, спортивные штаны, футболку и немного белья. Тот факт, что он приобрел для меня трусы, немного смущает, но они и правда мне нужны, потому что вся моя одежда от крови пришла в негодность.
Приходят другие врачи и пичкают меня какими-то лекарствами, от которых окружающий мир будто погружается под воду. Остальные, кто со мной, тоже сохраняют спокойствие. Впервые за много лет воцаряется тишина. Но я знаю, что они никуда не делись. Мы все то тихо выпадаем из временного потока, то обратно в него вливаемся.
В окна виднеются высокие, сверкающие на солнце здания. Чувствуется, что лес отсюда далеко-далеко. Я прошу открыть окно, однако медсестра отвечает отказом, объясняя, что волна жары уже спала. Этот уголок света возвращается к своей холодной, темно-зеленой натуре. У меня такое чувство, будто я возвращаюсь с войны домой.
Медсестры улыбчивы и очень со мной милы. Я всего лишь неловкий увалень, который ранним утром отправился в лес, там поскользнулся и упал на собственный охотничий нож.
Когда я в следующий раз просыпаюсь, рядом опять сидит человек с апельсиновыми волосами. От присутствия в палате постороннего мне полагается чувствовать себя неуютно, но ничего такого в моей душе нет. Он парень мирный.
– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.
– Лучше, – отвечаю я, и это действительно так.
– Должен вас спросить… – продолжает он. – Вы действительно поскользнулись и упали на нож или все же нет? Когда я пытался остановить кровь, в ваших глазах появилось странное выражение. Вы будто жалели, что вам… Ну… помешали умереть… Да вы и сами знаете.
– Это сложно объяснить.
– Мне к сложностям не привыкать.
Он снимает кепку и чешет голову, после чего его волосы торчат в разные стороны рыжими шипами. У него усталый вид.
– Как говорят, если ты спас кому-то жизнь, то теперь должен нести за него ответственность.
Скажи я ему правду, мы, вероятно, больше никогда не увидимся. Но я так устал скрывать свою истинную природу. Мой мозг, сердце, кости от этого вконец обессилели. Мамочкины правила ничего хорошего мне не принесли. Тогда что я теряю?
Настороженно шевелится Лорен.
– Ну что, может, начнем? – спрашиваю ее я.
Лорен
Вот как произошла та история с мышью, когда Тед обнаружил в себе потайной уголок.
Для Малыша Тедди ночь всегда была особенным временем суток. Он любил спать под теплым Мамочкиным бочком, прижимаясь к ее белой рубашке. Но перед этим она всегда обрабатывала его раны. Когда-то такое случалось, наверное, раз в месяц, но потом Тедди стал приносить столько порезов, один хуже другого, что Мамочке приходилось зашивать их каждую ночь. Сам он не видел в них ничего серьезного, некоторые и вовсе казались царапинами, но она говорила, что именно они как раз и опаснее других. Поэтому каждый раз по новой она их вскрывала, промывала, а потом зашивала. Тедди понимал, что Мамочка должна это делать, что он, такой неуклюжий, сам во всем виноват. Но всегда страшился момента, когда она включит на прикроватном столике лампу и повернет ее под нужным углом. Затем Мамочка ставила поднос, на котором сверкали ножницы, скальпель, шарики ваты и бутылка, пахнувшая примерно так же, как Папочкина выпивка. Мамочка надевала белые, облегающие руки второй кожей, перчатки и бралась за работу.
Не думаю, что Тед в действительности меня любил, особенно вначале. Он спокойный, вежливый мальчик, а я то и дело ору. И страшно злюсь. По мне то и дело волнами прокатывается ярость. Но моя задача в том и состоит, чтобы сделать его похожим на меня. Чтобы его никто не мог обидеть. Часть его боли я забрала себе – появилась как раз для того, чтобы он мог ее со мной разделить. Но полностью избавить его от нее не смогла. Порой самым страшным была не боль, а звук. Тихий шорох расходящейся в стороны плоти. Вот он ему действительно не нравился.
Когда в ту ночь кончик скальпеля коснулся его спины, по привычке появилась я, дабы разделить его боль.
– Не дергайся, Теодор, – сказала Мамочка, – из-за тебя мне невероятно трудно работать.
И продолжила диктовать, со щелчком нажав красную клавишу, как на пианино.
– Третий надрез, – произнесла она, – поверхностный, задет только внешний кожный покров.
Ее рука двигалась вслед за словами.
Тед знал, что Мамочка права – когда он сопротивлялся, было только хуже. И знал, что, если поведет себя дерзко, она засунет его в старый морозильник, чтобы продезинфицировать в ванной из уксуса и горячей воды. Поэтому он старался не бунтовать и быть паинькой. Но боль и шум достигли такого уровня, что Теду стало страшно – он испугался, что не сможет вытерпеть все, даже не пикнув, хотя и знал, что за этим последует.
Мы лежали рядом друг с другом, я чувствовала каждое его опасение, каждую мысль. Стерпеть одновременно все, что происходило с его телом, было очень трудно, поэтому Тед совсем легонечко
– Из-за тебя нам обоим очень тяжело.
И отправилась готовить ванну с уксусом.
Когда она опустила нас в морозильник, Тед, как ему и полагалось, заплакал, потому что был не такой сильный, как я.
Над нами сомкнулся мрак. Наша кожа превратилась в бездну пламени. Тед слишком часто дышал и без конца кашлял. Я знала, что должна его защитить. Долго ему так было не продержаться.
– Выбирайся, Тед, – сказала я. – Идем.
– Куда? – спросил он.
– Сделай, как я. Уйди. Прекрати быть.
– Но я не могу!
Его голос перешел в визг.
– Да иди уже! – подтолкнула его я. – Такой большой, а все еще ребенок.
– Я не могу!
– Ну что же, – сказала я, – может, на этот раз Мамочка зайдет слишком далеко и мы умрем.
Раньше о таком простом и изящном решении я никогда даже не думала.