Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 57)
Раньше мне казалось, что Тед даже гусю не скажет плохого слова. Но вскоре я увидела, насколько была не права.
Как-то раз мы рылись в Мамочкиных ящичках в поисках мятных леденцов. Сладости она не любила, но ей нравилось освежать ментолом дыхание, поэтому она клала на несколько секунд леденец в рот, а потом выплевывала его в носовой платок. Постоянно перепрятывала их, но порой нам все равно удавалось их отыскать. И какими голодными мы бы ни были, знали, что съесть можно только один. Мамочка всегда их пересчитывала, но один леденец представлял собой
В ящичках у нее хранилось много чего интересного. Старый песенник с медведями на обложке, белый детский шлепанец. Тедди в тот день вел себя очень беспечно и рылся в ее чулках влажными руками.
– Она заметит, Тедди. – сказала я. – Перестань! Ты же их порвешь!
Он поднял голову, и мне в глаза бросилось наше отражение в зеркальце туалетного столика. В этот момент я все поняла по его лицу. Ему стало на все наплевать. Мамочка накажет нас, да так, что наше тело будет выть от боли. Засунет нас в большой ящик с уксусом. Но Тедди просто спустится вниз, а прочувствовать все это на себе придется мне.
– Тед, – произнесла я, – ты же не станешь…
Он пожал плечами и взял коробочку с мятными леденцами, аккуратно завернутую в ночную рубашку на бретельках. Затем медленно, с мечтательным выражением на лице открыл ее, поднес к губам, наклонил и стал сыпать сладости в рот. Некоторые не попали в цель и запрыгали по полу.
– Тед… – прошептала я. – Остановись. Не глупи, она за это истерзает наше тело.
Он вытряхнул последние леденцы в рот, и так уже битком набитый белыми кругляшами. Даже охваченная паникой, я чувствовала их сладкий вкус, заполнивший всю ротовую полость… И тут же встряхнулась. Его надо было остановить.
– Я закричу! И позову ее сюда.
– Ну и что? – ответил он. – Пусть идет, достанется ведь не мне, а тебе.
У него во рту цокали друг о дружку леденцы.
– Наказать ведь можно не только тело, – сказала я, – мне ничего не стоит рассказать ей о твоем воскресном убежище и этих кошках. Она придумает, как с этим всем разобраться. Не знаю, как ей это удастся, но ты прекрасно понимаешь, что я права. Мамочка умеет терзать не только тело, но и мозг.
Он зарычал, посмотрел на меня в зеркало и тряхнул головой. Я вдруг ощутила, что во рту у меня больше ничего нет. Вкус куда-то пропал. Он отрезал меня от наших органов чувств и, похоже, удивился этому не меньше меня. Мы даже не знали, что такое вообще возможно.
– Ты можешь лишить меня мятных леденцов, но рот мне все равно не закроешь, – сказала я.
Тед подошел к комоду, вытащил из лежавшей там подушечки булавку и медленно вонзил ее в подушечку большого пальца.
Меня пронзила красная стрела огня, я закричала и заплакала.
Тед стоял перед зеркалом. На его лице застыло выражение клинического интереса, столь характерное для Мамочки. Снова и снова вонзая иглу, он сказал:
– Я перестану, только когда ты мне пообещаешь.
И я действительно пообещала.
О жизни мне известно кое-что такое, чего не знает Тед, потому что это слишком болезненно. Никто не может выдержать столько страданий. Я попыталась ему это объяснить. «Плохи дела, Тедди. Мамочка рехнулась, хотя для тебя это не новость. Она больше себя не контролирует, поэтому в один прекрасный день зайдет слишком далеко и прикончит нас. Нам лучше самим найти выход из положения. Мы не обязаны постоянно чувствовать себя плохо. Возьми нож или веревку. Иди спрячься в озере. Углубись в лес, пока вокруг все не окрасится в зеленые тона. Благословение финала». Тедди попытался закрыть уши, но полностью заткнуть мне рот не смог. Мы с ним две части одного целого. По крайней мере, должны быть.
Вскоре после этого я впервые попробовала нас убить. Попытка вышла так себе, но при этом показала Тедди, что у него нет желания умирать. Он придумал способ заставить меня молчать и теперь, когда принимался меня мучить, включал Мамочкину музыку. Боль была такая, что в нее превращались сами ноты, давая ей возможность вплетаться в воздух. Агония прекращалась, только когда я наполовину уходила вниз, в мрачный морозильник, а тело оставалось совершенно пустым. И очень быстро научилась исчезать при первых переливах гитарного аккорда.
Тед ничего не знает. Мне все еще приходится с ним воевать. И я сильнее, чем он думает. Порой, когда он уходит, вместо него приходит совсем не Малыш Тедди, а я. И когда обнаруживает, что у него в руке зажат нож, – то это я пытаюсь сделать то, что должна.
Но мне все же не хватило сил. Тед слишком крепко держит меня в своей власти. Мне пришлось подговорить сделать это кошку. Так вот мы до всего этого и дошли.
Тед
Она, должно быть, заподозрила, что вся ее жизнь вот-вот рухнет. Полиция приходила в больницу, на старую Мамочкину работу, и задавала вопросы. Ребятишки в детском саду, где она работала теперь, стали на удивление неуклюжими. Раньше самым неловким был Тедди, и серьезное вмешательство, от которого на теле оставались следы, она приберегала для него. Но в последнее время его ей уже не хватало. Нашлось слишком много детей, которые никогда не падали, но им кто-то накладывал швы.
Накануне вечером Мамочка долго меня штопала. Результат ее усилий до сих пор повергал меня в дрожь. Я пришел на кухню за стаканом воды. Мамочка стояла на цыпочках на стуле. В руках у нее был кусок бельевой веревки. В дождливые дни, такие как сегодня, она растягивала ее через всю кухню и сушила свои чулки. Колготок она никогда не носила.
– Тедди, – сказала она мне, – ты парень высокий. Помоги мне, я никак не могу перебросить эту чертову веревку через балку.
Мне странно было слышать ругательство, произнесенное ее элегантным голосом с легким акцентом. Я встал на стул и перекинул веревку через поперечный брус.
– Спасибо, – вежливо поблагодарила она, – теперь ступай в магазин и купи себе мороженого.
Я в испуге посмотрел на нее. Мороженое мы покупали только раз в году, на ее день рождения.
– Но ведь от него портятся зубы, – сказал я.
– Теодор, прошу тебя, не надо со мной спорить. Когда вернешься, тебе придется выполнить одно не самое приятное задание. Ты запомнишь то, что я сейчас скажу? Записывать ничего нельзя. Я практически сразу потеряю сознание, поэтому повторить тебе ничего не смогу.
– Думаю, что запомню, – ответил я.
– Тебе нужно будет кое от чего избавиться. Оно останется здесь, на кухне. Ты должен отнести его в лес. Но сначала дождись, когда стемнеет, чтобы вынести его из дома, потому что закапывать что-либо в лесу запрещено.
– Хорошо, Мамочка, – сказал я.
После этого она дала мне десять долларов, что для мороженого было слишком много. Закрывая за собой дверь, я услышал, как она тихо произнесла: «
Я купил ванильное мороженое, единственное, которое ей нравилось. Моя память до сих пор сохранила ощущение онемения пальцев в том месте, где они прикасались к холодной банке, и тонкий налет инея на крышке.
Когда я зашел на кухню, мой взгляд тут же упал на нее. В каком-то смысле, ничего другого я с тех пор вообще больше не вижу. Та картина намертво запечатлелась на обратной стороне моих век. Мать висела, слегка раскачиваясь в воздухе, словно чудовищный маятник. От ее движений слегка покрипывала бельевая веревка. Зубы закусили посиневшую нижнюю губу, будто в последнем пароксизме сомнений.
Рядом с парящими ногами были аккуратно сложены ее любимые вещи – несессер с голубым платьем из полупрозрачной ткани, ночным халатом, духами и сумочкой из мягкой замши цвета животика лани. На вещах лежала записка, написанная ее ровным, каллиграфическим почерком французской школьницы. «Отнести в лес», – говорилось в ней.
Мне пришлось дождаться ночи. Она сама мне так сказала. Но мне не хотелось оставлять ее, чтобы она так висела. Я боялся, что кто-то постучит в дверь и настойчиво потребует его впустить. А потом увидит ее. Нет, неприятности были мне не страшны. Но на этой веревке, с искаженным, посиневшим лицом, она выглядела такой беззащитной, и мне не хотелось, чтобы на нее глазел кто-то еще.
Поэтому я ее снял. Касаться ее было нелегко. Ее тело еще хранило тепло. Я подогнул ей ноги и сложил руки, чтобы она не занимала много места, и засунул в шкафчик под раковиной, снова и снова повторяя: «Прости, прости, прости». Потом вымыл пол от испражнений в том месте, где она висела.
Сначала хотел послать вместе с ней всю одежду, но не нашел ее большого чемодана. Поэтому лишь добавил в сумочку несколько повседневных личных вещей, которые могли понадобиться ей в лесу. Положил туда набор инструментов для наложения швов. Упаковал экземпляр «Басен Эзопа», лежавший у ее кровати. Без книги Мамочка была не в состоянии уснуть, и я переживал, представляя, как она будет лежать в холодном лесу без сна.
Покрывалом опустилась ночь. Я взвалил Мамочку и ее вещи на спину и отнес в чащу. К этому моменту она уже окоченела, ее тело стало липким. Из него сочилась всякая гадость. Ей это было бы ненавистно. Я знал, что должен отнести ее в лес. Как только мы оказались под его сенью, мне тут же стало легче.
Чем дольше мы шли по ночному лесу, тем тяжелее она мне казалась. Я спотыкался и задыхался. Ноша будто перемалывала спину, колени дрожали. Но все это я принимал даже с радостью. Все правильно, такого рода поход не может быть легким.