Катрина Фрай – ИСТИНА (страница 11)

Надо немного рассказать о моих родителях.

Итак, начну с отца. Стэнли Пирс – гений медицины. Его имя упоминается во многих современных медицинских изданиях. Папа автор статей, которые кардинально изменили подходы и принципы к лечению военных медиков.

Представьте, когда личный врач, которого сам Господь Бог наградил талантом, представляет доклад на международном медицинском форуме, естественно, его выступление вызовет фурор. Папе будут предлагать престижные должности, от которых он вежливо откажется, ссылаясь на утомляющие командировки и исследовательские программы над которыми он работал днём и ночью.

Его отец, мой дед, был одним из основателей Главного Медицинского Совета и рекордсменом по сроку пребывания на посту председателя. Его заслуги, скорее в административной сфере, чем в клинической практике, но его вклад в историю медицинской этики неоспорим.

Таков мой род. Я, долгожданная дочь, которая должна была априори продолжить медицинскую династию, однако я стала слабым звеном, оборвавшим эту цепь. Возможно, отец должен был предвидеть это, заметив мою неспособность и нежелание играть на фортепьяно или заниматься скрипкой для всестороннего развития. С тех пор в его глазах мои недостатки только множились, и я стала его личной неудачей. Он не понимал моей заинтересованности к его усопшей двоюродной сестре Глэдис, да и я не пыталась объяснить. Глэдис была белой вороной в нашей семье, как дядя Росс, ставший фермером вместо белого воротничка в офисе, или кузен Билл, уличенный в краже шоколадки из магазина.

Родители никогда не говорили в стенах нашего дома о Глэдис. Информацию приходилось выуживать у дядей и тётей, и дальних родственников, по кусочкам собирая общую картину. Глэдис работала медсестрой во время Великой Отечественной войны, в полевом госпитале. В то время она и её семья жила в Австрии. Так получилось, что Глэдис забеременела от случайного солдата, погибшего на фронте. Шестнадцатилетняя, одинокая и несчастная, она услышала от своей матери: «Никто никогда не женится на женщине с ребенком!», и тогда Глэдис отправили в Дэловер. Она видела своего ребенка только раз, когда его родила. Больше о судьбе малыша никто ничего не знает или тайну серьёзно похоронили. По крайне мере, в Дэловер, Глэдис приехала без ребёнка. Глэдис психологически сломалась, и ни один врач не смог ей помочь. Нэнси, моя троюродная сестра, утверждала, что где-то в семейных архивах сохранилась единственная фотография с Глэдис. Она была сделана, когда её поместили в психиатрическую лечебницу в Ричмонде, где Глэдис и стала жить, когда я поступила в университет.

Мама сообщила мне о её смерти во время экзаменов на втором курсе, которые я с треском провалила. По заключению коронера, пожар начался в столовой и быстро охватил лечебницу. Температура была такой высокой, что от комнаты Глэдис осталась лишь горстка пепла. Она всегда говорила моему папе, что её вынесут из дома только в гробу. В итоге Глэдис просто смели в мусорный ящик.

К тому времени я ещё не решила, хочу ли я быть врачом. Я не знала, что выбрать, у меня возникало в голове больше вопросов, чем ответов. Смерть Глэдис тронула меня до глубины души. Не могу толком объяснить почему. Я её совсем не знала, видела только на фотографии. Возможно у меня хорошее воображение, а может повышенное чувство эмпатии. Глэдис была близка мне по духу. Когда она умерла, я почти физически ощутила её боль. Поэтому я отчаянно хотела разобраться в её нелепой смерти. Понять, почему Глэдис так боялась окружающего мира, и мог ли кто-нибудь ей помочь? По слухам она специально неадекватно себя вела, чтобы попасть в психушку и никогда оттуда не выходить. Она стала вести затворнический образ жизни, ударилась в религию и редко разговаривала. Даже когда её хотели вписать, Глэдис умышлено напала на медсестру с ножом. Никто не пострадал, однако, Глэдис, конечно больше не выпустили на свободу.

Итак, после провальных экзаменов я удачно их пересдала осенью и продолжила обучение, выбрав для себя специализацию – психиатрия. Отец не упускал случая назвать меня «психологиня» и подшучивал при каждом удобном случае, упоминая, что мне, наверное, надо будет заказывать каждый месяц грузовик песка и запастись граблями, чтобы пациентам было проще расслабиться. Ха-ха, очень остроумно. Даже когда мою диссертацию опубликовали в известном журнале, он ничего не сказал. Его молчание сопровождало каждый этап моей карьеры.

После окончания университета, я работала в медицинском департаменте Сиэтла. Затем переехала в Нью-Йорк, потихоньку обрастая опытом и повышением по карьере. Я продержалась два года, а потом сбежала из-за Стефана в Балтимор. И именно этот город показался мне родным.

Теперь о матери. Лилиана Пирс. У неё милое лицо с изящным, чуть курносым носом, и прямые волосы, которые я помню всегда одинаково аккуратно уложенными в гладкую прическу, зафиксированную серебряными заколками. К сожалению, от отца я унаследовала непокорную копну волос. Достаточно им отрасти хоть на сантиметр больше положенного, и они становятся совершенно неуправляемыми, создавая впечатление, будто я пережила удар током.

Всё в облике моей матери отражает её роль жены врача: плиссированные юбки, блузки спокойных оттенков и туфли на небольшом каблуке. Преданная привычкам, она берёт сумку с собой, даже когда просто выгуливает собаку. Мама способна организовать званый ужин на дюжину персон быстрее, чем сварится яйцо всмятку. Она всегда организовывала мои праздники в саду, школьные мероприятия. А так же успевала распространиться своей неуемной энергией на церковные торжества, благотворительные акции, экскурсии, ярмарки, соревнования по ходьбе, крестины, свадьбы и похороны. И при всех этих талантах мама прожила жизнь, так и не узнав баланса своего банковского счета, ни разу не приняв решения об инвестициях и не высказав публично свои политические взгляды. Она предоставляла эти вопросы моему отцу. Каждый раз, размышляя о её жизни, я удивляюсь этому воплощению нереализованных надежд и упущенных возможностей.

В восемнадцать лет мама получила стипендию на изучение математики в университете Кардиффа. В двадцать пять она защитила диссертацию, после чего представители американских университетов выстроились в очередь, чтобы заполучить её к себе. И что выбрала мама? Вышла замуж за моего отца и посвятила себя жизни, полной правил и компромиссов.

Мне нравится представлять, как она однажды сядет и напишет откровенный роман. Как Лилиана Пирс отбросит осторожность, приличия и самодисциплину и будет танцевать босиком на залитом солнцем лугу и покорит Таити. Приятные фантазии…. Это, конечно, гораздо привлекательнее, чем представлять маму стареющей под звуки телевизора, ворчание отца и чтение его посланий в различные газеты.

И хотя мама пожертвовала карьерой ради семьи, я не уверена, что она ни о чем не сожалеет. Хотя сколько я себя помню, мама позиционировала, что главным достижением её жизни было моё счастливое детство и успешное будущее.

Мы расположились за столом.

– Мам, мы кого-то ждем в гости?

– Нет. С чего ты взяла? – она удивленно уставилась на меня.

– Здесь столько еды, что мы за неделю не управимся.

– Твоей маме всегда кажется, что еды на столе мало, – засмеялся папа, разливая по фужерам вино.

– А ты что, против большого количества еды? – лукаво подмигнув, возразила мама, расставляя тарелки и приборы.

– Нет, – пошутила я, покусывая ломтик пирога. – Если будешь готовить столько еды всякий раз, когда я приезжаю в гости, скоро откроешь ресторан.

– Ха, вот это стоящее предложение, Лилиан! – засмеялся отец, приподняв фужер. – Давайте выпьем за встречу!

Мы единогласно поддержали папину идею и принялись за еду. Пирог с сёмгой таял во рту, жаркое источало ароматы трав и мяса, салаты хрустели свежей зеленью. В комнате царила теплота и уют, создаваемые общими усилиями родителей.

По мере насыщения едой, наступила очередь воспоминаний. Папа начал рассказывать анекдоты времен своей юности, мама делилась смешными эпизодами из моего детства.

– А помнишь, как ты училась водить машину, Стелла? – засмеялась мама, обращаясь ко мне. – Приехала домой грязная, потому что колесо спустило, и пришлось тебе на трассе менять его самостоятельно.

– Ой… Да, я помню, как стыдно было признаться, что мне никто тогда не помог, – смущенно признаюсь, пряча лицо за салфеткой.

– Эх, молодежь нынче слабенькая пошла, – заворчал отец, пожимая плечами. – Раньше женщины сами могли справиться с любым колесом и никакой помощи им не требовалось.

– Стэнли, раньше женщины рожали детей на сеновале прямо посреди уборки урожая, потом, заворачивали младенца в пеленку и шли пахать дальше, – с язвинкой добавила мама. – И не было никакой эпидуральной анестезии, гимнастических шаров для облегчения схваток итд…

– О, женщина, остановись… Я понял, что мне не выиграть этот раунд. Вас двое, а я один.

– Правильное решение, Стэнли.

– А вот как-то однажды, в конце лета, мы решили устроить семейный пикник на озере, – продолжала мама, улыбаясь, – ты, Стелла, решила, что будет забавно ловить рыбу голыми руками. Ты стояла в сапогах, а внизу скользила большая щука, и ты её почти схватила, но она ушла в волны, оставив только мокрую полосу на песке.