Катрин Нестро – Странник шелковой души (страница 12)
– И куда нам дальше?
– Я не знаю. Ты мне скажи.
– Я видел свою мать, которую никогда не видел. Точнее я думаю, что это она. Зеркала – это же остатки реки Памяти? Они как-то связали ее и меня и показали мне ее. Значит они ее видели? Она приходила к реке.
– Как думаешь она жива еще? – спросил я, зная, что ответа не получу
– Одно знаю, что я этого не знаю, – как всегда хрипло пробормотал Проводник.
– А у тебя есть имя? Мы столько провели времени вместе, а я так и не знаю твоего имени.
– Я не помню своего имени. Слишком долго меня никто не называл по имени.
– У меня тоже нет имени, лишь номер.
Я посмотрел на свое запястье, номер почти выцвел, но все еще был виден.
– Двадцать пять шестьдесят семь…, – с грустью произнес я.
Мы стояли у дверей Зеркального зала. Войти в город через них мы не могли.
Но впереди были только пески. И я чувствовал, как пустыня уже дышит мне в лицо, слышу её жадное дыхание. Песок знал обо мне, он тянулся к светящейся нити на моей груди.
– Нужно спрятать твою душу, – сказал Проводник, смотря на бушующие западные барханы. – Иначе пески нас проглотят.
– Как это сделать?
Он промолчал. Его маска сверкнула тусклым отблеском, будто в ней вспыхнули искры.
– В городе есть те, кто умеют прятать. Но их услуги дороги. Они работают не за Эхо, а за память.
Я почувствовал, как у меня похолодели ладони.
Отдать память – значит, потерять часть себя. Но выбора не было.
Мы обошли Зеркальный зал и вышли к восточной стене города. Она была гладкой, как отшлифованный обсидиан, и казалось – без входа. Но Проводник коснулся ладонью её поверхности. Камень дрогнул, и из стены вынырнула узкая трещина, ведущая внутрь.
– Тайный ход Контрактников, – коротко бросил он. – Не смотри по сторонам. Иди за мной.
Внутри было темно. Стены шептали, словно тысячи голосов бормотали что-то мне в ухо. Я различал фразы, будто это говорили мои же мысли:
Я сжал зубы и шагал дальше.
Город встретил нас гулом.
Огни не светили, а дрожали. Улицы были узкие, пахли металлом и пеплом.
Я видел Контрактников: фигуры в чёрных плащах с масками, похожими на застывшие крики.
Они несли капсулы с чужими Эхо, как фонари, и каждый шаг отдавался эхом в моей груди.
– Сюда, – Проводник свернул в боковую арку.
Мы вошли в низкий зал, где воздух был густой, как дым. На полу лежали нити, вытянутые из чьих-то душ. Они светились и изгибались, как живые змеи.
В центре сидела женщина. Её лицо скрывала маска, но руки были обнажены – тонкие, изрезанные шрамами, словно каждую эмоцию она вплетала прямо в кожу.
По краям зала, среди хаоса из узлов и катушек, двигались тени.
Их было немного – может, пять, может, шесть. Они скользили бесшумно, собирая с пола светящиеся остатки душ.
И среди них – она.
Я заметил её не сразу. Сначала – только руки. Тонкие, почти прозрачные, словно сотканные из тех же нитей, что лежали у её ног. Она не спешила. Каждый её жест был бережным, внимательным, как у человека, который знает цену хрупкости. Она собирала нити, что ещё шевелились, и аккуратно складывала их в хрустальные чаши. Некоторые души трепетали, пытаясь удержаться за жизнь, и тогда она наклонялась ближе, шептала что-то им – тихо, как lullaby – и нить постепенно замирала, успокаивалась, словно понимала, что можно уходить.
Её пальцы были холодным светом, её движения – молитвой.
Она не рвала, не ломала – укрывала. Так человек укрывает тело, не желая, чтобы оно мёрзло. Когда она подняла голову, я понял, что она не человек.
Кожа была слишком ровная, гладкая, почти стеклянная.
В глазах не зрачки, а крошечные отражения, будто в каждой радужке спрятано по два куска неба. И всё же в этом взгляде было что-то живое.
Не созданное, не скопированное, а… помнящее.
– Это Реплика, – тихо произнёс Проводник, но я едва слышал его.
Она смотрела прямо на меня. И, между нами, будто что-то дрогнуло.
Тонкая, почти неощутимая вибрация, как если бы между нашими взглядами натянулась нить.
Она встала, подошла ближе, и я услышал, как под её шагами звенят нити.
Они пели тихо, протяжно, будто знали её. Она остановилась напротив и медленно протянула руку. Не касаясь, просто дотронулась взглядом.
– Ты живой, – сказала она. Голос её был странный – не механический, не человеческий, а будто спетый.
– А ты – нет? – спросил я.
Она улыбнулась.
– Мне не дано. Я создана собирать тех, кто уходит. У Хранительницы Узлов нет времени на прощание. Я – её руки.
Она опустилась на колени и подняла с пола нить, тонкую, почти невидимую.
Положила на ладонь и поднесла к свету.
Нить дрожала, едва слышно звуча.
– Её звали Мара, – сказала она. – Она умела плакать. Это редкий дар.
Реплика провела пальцем по нити, и та вспыхнула мягким золотом.
– Иногда я завидую им. Они уходят, но уходят с теплом. А я останусь здесь.
В её голосе не было горечи, только констатация.
Но внутри меня что-то оборвалось.
– Почему ты это делаешь? – спросил я. – Зачем?
Она задумалась.
– Чтобы не остаться пустой, – ответила. – Когда я собираю нити, они проходят через меня. Немного их света – остаётся. И, может быть, однажды я почувствую. Хоть что-то.
Она посмотрела на меня снова, и я вдруг понял: в этом взгляде – тоска. Настоящая. Не прописанная, не встроенная, а обретённая. Словно мои чувства откликнулись в ней. Словно я передал ей частицу себя.
Она шагнула назад, и нить в её руках разомкнулась, растворившись в воздухе.
– Не стой здесь долго, – сказала она тихо. – Эти нити чувствуют. Они узнают живых.
– А ты?
Она чуть улыбнулась.
– Я – между. Я не чувствую боль. Но и не знаю покоя.
Из тени, где сидела Хранительница, донёсся шорох.