Катрин Нестро – Странник шелковой души (страница 13)

– Реплика, – произнесла она глухо. – Довольно.

Девушка опустила взгляд, собрала чаши с нитями и отступила в полумрак. Перед тем, как скрыться, она снова посмотрела на меня.

Коротко.

Но этого взгляда хватило, чтобы я понял – она помнит меня и, возможно, впервые – захотела остаться живой.

– Хранительница Узлов, – прошептал Проводник. – Она умеет завязывать душу так, что пустыня её не почует. Но цена…

Женщина подняла голову, и её голос прозвучал сразу в моих мыслях:

– Ты – носитель нити. Я вижу её. Сильная. Живая. Не для этого мира. Ты хочешь, чтобы я её спрятала?

– Да, – выдавил я.

Она протянула руки, и светящиеся нити на полу потянулись ко мне, обвили мою грудь.

Я почувствовал боль, будто сердце вырывали наружу.

– Цена – память. Твоё самое дорогое воспоминание.

– Какое? – спросил я, дрожа.

– Ты сам не узнаешь, пока не отдашь.

Я посмотрел на Проводника. Он молчал. Я вдохнул, закрыл глаза – и кивнул.

Женщина коснулась моей груди. Нить ярко вспыхнула, а затем… спряталась, растворилась в узле, что она сплела прямо под кожей.

Сердце билось тише. Пустыня больше не чувствовала меня. Но вместе с этим исчезло что-то ещё. Я не мог вспомнить звук той первой мелодии, из-за которой во мне проснулась душа. Я знал, что она была. Но не мог её услышать.

Я потерял её навсегда.

– Теперь ты сможешь пересечь пустыню, – сказала Хранительница. – Но помни: каждый узел развязывается со временем. И когда это случится, пески снова придут за тобой.

Мы покинули зал Хранительницы. Ветер усиливался. Я чувствовал пустоту внутри – как зияющую дыру.

– Она взяла мою память, – сказал я Проводнику. – Что, если я забуду всё?

– Значит, придётся найти новое, – ответил он. – Живые души всегда ищут.

Я чувствовал пустоту там, где ещё недавно пульсировала нить. Она исчезла под узлом, но её отсутствие жгло не меньше, чем её свет.

Мы прошли несколько улиц, когда я заметил: нас сопровождают.

Три фигуры, чёрные, как обугленные столбы, двигались за нами, не приближаясь, но и не отставая. Их маски были длинные, узкие, с вырезами вместо глаз. В руках – капсулы, и каждая дрожала, будто внутри рвалась наружу эмоция.

– Они следят за мной? – прошептал я.

– За узлом, – ответил Проводник. – Им кажется, что он слишком светлый.

Контрактники двинулись быстрее, и один из них заговорил.

Голос шёл будто изнутри самой маски:

– Здесь что-то не так. Узел прячет, но мы всё равно чувствуем. Чужая душа. Не та, что должна быть.

Я инстинктивно прижал ладонь к груди.

Словно они могли вытянуть меня прямо через кожу.

Второй шагнул вперёд:

– Узел несовершенен. Она слишком живая. Хранительница прячет – но не полностью.

Третий наклонил голову и тихо добавил:

– Таких давно не было. Если это правда шелковая нить – за неё дадут цену, которой хватит на вечность.

Они двинулись ближе. Маски сияли тускло, но я видел, как их пальцы тянутся к моему сердцу.

– Стойте, – резко сказал Проводник. Его голос хрипел, но в нём было что-то такое, от чего даже Контрактники замерли. – Он под защитой Узлов. Если прикоснётесь – сами останетесь без памяти.

Несколько мгновений висела тишина.

Потом первый Контрактник отступил, будто нехотя, и сказал:

– Мы всё равно узнаем. Узлы держат не вечно. Когда нить снова вспыхнет, город почувствует её. И тогда уже никто не сможет спрятать.

Они растворились в переулках, оставив за собой запах железа и пепла.

Я посмотрел на Проводника.

– Они знают. Узел их не обманул.

– Узлы не вечны, – ответил он. – Но теперь у нас есть время. Если хочешь жить – используй его.

Он бросил короткий взгляд в сторону узких улиц, где ещё дрожали отблески шагов.

– Пойдём. Ночью в этом городе хуже, чем в пустыне. Здесь не спят не только люди.

Мы шли долго, двигаясь по краю кварталов, где свет едва пробивался через пыльные окна и тени были гуще, чем воздух.

Проводник почти не говорил. Его движения были уверенные, будто он знал каждый поворот, каждую трещину на стенах.

Иногда он останавливался, прислушивался – не к звукам, а к самому городу, словно тот дышал рядом, невидимый, но настороженный.

– Нам нужен ночлег, – сказал он наконец. – До рассвета отсюда не выбраться.

– Почему?

– Потому что пустыня ночью живёт. Её пески двигаются. Она слушает. Услышит живого – и сожрёт.

Он свернул в переулок, узкий и тёмный, ведущий к старым техно-трубам. Когда-то по ним шёл поток мёртвой воды – той самой, что теперь продавали Контрактники в ампулах, чтобы глушить чувства.

Трубы больше не работали, но внутри оставалась влага, и воздух там был прохладнее, чем снаружи.

– Здесь, – сказал он, кивая на лестницу, ведущую на крышу одной из труб. – Переночуем здесь. Я напомню флягу, а ты… просто дыши. Не думай.

Мы поднялись. Крыша была ровной, покрытой ржавыми пластинами, скользкими от пыли.

Проводник достал свою флягу, открыл клапан и приложил к разъёму на стене трубы.

Металл тихо зашипел, и жидкость потекла внутрь.

– Что это? – спросил я.

– Мёртвая вода, – ответил он, не поднимая головы. – Она глушит то, что не должно звучать.

– Эмоции?

– Душу, – сказал он просто. – Иногда без этого не выжить.

Я сел рядом, прислонился спиной к тёплой стене трубы.

Воздух был густой, пахнул железом и пылью.

Я посмотрел вверх – и замер.