Катрин Нестро – Странник шелковой души (страница 1)
Катрин Нестро
Странник шелковой души
Пролог.
Как давно ты заглядывал внутрь себя?
Как глубоко осмеливался погружаться?
Когда в последний раз говорил со своей душой – не вслух, а по-настоящему?
Личность многослойна.
Она раскрывается постепенно – как шелк, слой за слоем.
Шелковая душа уязвима, но именно в этом её сила.
Она тонкая, редкая и удивительно прочная.
Шелковая нить имеет треугольное сечение.
Как призма, она преломляет свет, позволяя ему играть и переливаться.
Так и душа, пропуская через себя боль, память и любовь, она не гаснет – она начинает светиться.
В мире, где души можно ткать и продавать, шелковая душа – самая ценная.
Главный герой – странник, носитель последней настоящей шелковой души.
За ним охотятся. А он ищет того, кто будет достоин к ней прикоснуться.
Часть первая.
Глава 1.
Долгое время я чувствовал, что я не такой как все. Это не было открытием, скорее странным фоном. Меня окружали люди, но они словно были не настоящие, будто декорации. Их лица гладкие, без складок. Улыбки, как будто отрепетированные, эмоций словно в меру, согласно протоколу. Это были люди с определенным набором – комплект эмоций «ЭмоПак», есть что подороже, есть что подешевле.
В тот день я задержался дольше обычного. Сектор был почти пуст. Вечерняя коррекция прошла, люди разошлись по ячейкам. Все аккуратные, выровненные, с одинаково спокойными лицами. Воздух здесь всегда был нейтральным, без запаха. Его специально очищали от всего, что могло вызвать ассоциации. Я уже собирался уйти, когда заметил женщину у стены. Она стояла неподвижно, слишком прямо. Руки сжаты, ногти вдавлены в ладони. На шее светился тонкий браслет с жёлтым маркером. Предупреждение.
Запрос превышен. К ней подошёл техник. Быстро, без взгляда. Взял её за запястье, подключил разъём. Она не сопротивлялась. Только в тот момент, когда система начала забор, её дыхание сбилось.
– Это ненадолго, – сказал техник. – Вы превысили допустимый уровень тоски.
Она кивнула. Губы дрогнули, но она удержалась. Почти. Когда эмоцию вытянули, она осела на стену не от боли, а от пустоты. Лицо разгладилось слишком резко, будто кто-то провёл по нему ладонью, стирая складки. Я знал, что должен отвернуться. Протокол требовал не смотреть. Но я не отвернулся. Я сделал шаг ближе. Совсем немного, ровно настолько, чтобы уловить остаток. То, что ещё не успели забрать. Запах. Влажный, тёплый, как воздух перед дождём. Тоска была густой, настоящей. Она липла к коже.
Что-то в груди дёрнулось. Я вдохнул глубже, хоть это было запрещено. Я позволил этому чувству войти. Не целиком – краем. Как проверяют остроту лезвия пальцем. В груди все сжалось. В горле поднялся ком. Внутри стало тесно, и больно, и живо.
Женщина подняла на меня взгляд. Пустой, ровный. Она уже ничего не чувствовала. А я – почувствовал. И в этот момент я понял: я больше не смогу быть стабильным. Не после того, как узнал, что боль – это не ошибка системы, а доказательство того, что ты ещё есть. Я отошёл. Нить в груди задрожала, будто запоминала.
Я нарушил протокол. Осознанно.
Патерра – город людей с искусственными душами. Город без лиц, город без боли. Город, где чувства выравнивают как бетон. Когда-то здесь жили люди. Теперь – единицы с душами, сшитыми под заказ. Их называют «стабильными». Стабильность тут высшая добродетель.
Иногда меня догоняла мысль, от которой хотелось идти быстрее. Что если я исчезну и ничего не изменится, а что, если мир уже научился жить без моего присутствия.
Патерра раскинулась на тысячи квадратных километров и делиться на строго разграниченные зоны – сектора чувств. Каждая зона со своей допустимой палитрой эмоций. В зоне 2, где я родился, разрешены: умеренная радость, рациональная заинтересованность, кратковременное удовлетворение.
Никакой грусти. Никакой тоски. Ни тем более слез.
От этой правильности сжималось в груди, как от слишком ровного дыхания, в котором нет места для сбоя.
Я ловил себя на том, что хочу вдохнуть глубже, чем разрешено.
Каждому новорожденному ткачи вживляют основу – эмоциональную матрицу, в которую вплетают разрешенные состояния. Сотканную душу младенец получает в роддоме: из шаблонных нитей по заказу родителей или корпоративного распределителя.
В центре города стоит Башня Регуляции – там, на уровне 80 этажа, заседает Коллегия Ткачей – безликие, голосующие без слов. Они утверждают спектр эмоций на каждый квартал. Они решают, чем дышит город, какие чувства допустимы, а какие подлежат форматированию.
Переизбыток эмоций в Зоне 3 – повод для «коррекции». Эмоции не должны захлестывать. Они должны соответствовать норме.
В Патерре не кричат, не плачут, не обнимают.
Улыбка – обучена. Вежливость – предустановлена.
Случайное проявление неконтролируемой эмоциональной реакции – уголовное проявление самости. Про таких говорят – «неправильно скроен». Их ждет перешивка. Душу аккуратно выпарывают, как испорченный шов, и заменяют новой. Без изгибов, без изъянов – «хирургически правильной».
Жители города не умирают – их форматируют.
Нет памяти. Нет чувств. Только функция.
Но однажды… все изменилось.
Мне исполнилось десять. День ничем не отличался от других. Серое небо, программная речь воспитателя, стандартизированное питание с нейтральным вкусом и ежедневная доза эмо-стабилайна – таблетка, приглушающая импульс на всякий случай.
Я прогуливался по жилому сектору после занятий. Поверхность улиц слегка подогревалась, чтобы никто не испытывал дискомфорта и не создавались лишние эмоции. Воздух был фильтрован от запахов. Даже ветер здесь – регулируемый.
И вдруг я услышал мелодию. Тихую, будто случайно выскользнувшую из другого мира. Она доносилась откуда-то из далека, сверху, с уровня жилых ячеек. Я замер. Раньше я никогда не слышал такой мелодии. Музыка была- неразрешенной. В нашем городе музыку либо стерилизуют, либо фильтруют до ровного фона. Никаких аккордов, вызывающих память, тоску или трепет.
Но эта мелодия звала. Как тонкая золотая нить, потянула меня за собой.
Я шел на звук, удивляясь, почему никто не обращает внимание на мелодию.
Проходящие мимо взрослые, в масках безмятежного безразличия, не слышали ничего или не хотели слышать.
А я все не мог остановиться.
Наконец я дошел до места, откуда доносилась музыка. Окно было открыто. Белая штора колыхалась, будто сама мелодия вырвалась из комнаты наружу с такой силой, что ткань вот-вот порвется.
И в тот момент во мне что-то зашевелилось. Не в голове, не в теле – глубже. Как будто где-то внутри, под слоями таблеток и учебных модулей, спал кто-то живой – и вдруг проснулся.
Я не мог пошевелиться. Руки повисли, ноги вросли в землю. Сердце билось как чужое, мне было одновременно печально и спокойно. А потом по моей щеке покатилась капля воды -слеза. Слезы я видел только в архивных кадрах – в запрещенных хрониках прошлого.
Я испугался. Сильно. Быстро вытер рукавом лицо и огляделся, нет ли наблюдателей. Лица прохожих были пустыми, как всегда. Какое-то время я продолжал стоять как вкопанный. Внутри меня просыпались эмоции, одна за одной. Музыка стихла, а внутри меня что-то продолжало звучать. Изо всех сил я старался сделать свое лицо бесстрастным. Я собрал всю силу воли в кулак и отправился домой. Возвращаясь, я нес внутри себя новое дыхание.
Эмоции, чувства, мысли – все они были моими и достались мне абсолютно бесплатно.
Тогда я ещё не знал, что это воспоминание не о прошлом.
А о том, что мне придётся потерять, если я решу остаться стабильным.
Глава 2
Моя мать была из Терра Морус – последняя, кто покинул этот город, до того, как его имя вычеркнули из карт. Я никогда не был там. Я никогда ее не видел. И все, что я знаю – звучит, как сказка.
Но я верю.
Терра Морус – земля шелковицы. Край вечнозеленых тутовников, где тени от деревьев ложатся не на асфальт, а на землю, полную жизни. Там не было зонирования, не было страха проявить себя. Люди чувствовали себя свободно.
Каждый новорожденный в Терра Морус приносился в Храм Шелка – древнюю постройку из светлого камня, увитую ветвями тутовника. Внутри, в самом сердце храма, росло Священное дерево – легендарный тутовник, чей ствол был полый, как будто специально создан для ритуала. Туда помещали младенца. Не для крещения, не для инициации. А просто, что бы дерево услышало его сердце. И если сердце отзывалось – душа начинала ткаться сама, медленно, невидимой нитью, струящейся от коры древа прямо в грудь ребенка.
Это была шелковая душа.