Катрин Кюссе – Хокни: жизнь в цвете (страница 19)

Лежа в темноте и глядя в потолок широко открытыми глазами, он вдруг вспомнил замечание, сделанное Байроном по поводу этой картины в их приезд на прошлое Рождество:

– Мне это нравится, но выглядит как картинка.

– Картинка?

– Да. Все выглядит ненастоящим. Все слишком… как по линейке.

И Энн добавила:

– Я понимаю, что он хочет сказать. Это потому, что здесь много горизонтальных линий, параллельных краям холста.

В тот момент Дэвид пропустил это замечание мимо ушей, но оно явно вызвало в нем достаточно интереса, чтобы задержаться где-то в уголке памяти. Слова подростка внезапно показались ему озарением. Байрон выявил проблему картины. Дэвид строил ее композицию, ориентируясь на сделанные им фотографии бульвара. Это было ошибкой. Изображение на фотографии ограничивалось строго определенным углом, под которым она снималась, тогда как при взгляде человека его глаза перемещались и меняли точку зрения. И самое важное, человек не просто видел бульвар своими глазами, но и смотрел на него сквозь призму памяти и настроения.

У него возникло впечатление, что крошечный огонек вдруг промелькнул в конце туннеля, в темноте которого он блуждал с тех пор, как признался себе в неудаче своей картины. Может быть, еще есть надежда, если у него получится радикально поменять свою манеру писать? Если композицию картины он будет строить, полагаясь уже не на фотографии, а на память? Если будет пытаться не создавать грандиозное полотно, а просто писать то, что важно для него. Так он будет ближе к правде и жизни.

На следующее утро он вошел в мастерскую с легким сердцем.

С тех пор как он переехал в дом на Голливудских холмах, он по два раза в день проделывал путь между Монкальм-авеню и Западным Голливудом, слушая всю дорогу музыку благодаря шикарной системе динамиков, установленной им в машине. В конце дня, оставив позади шумные автострады Санта-Моники и Голливуда, он взбирался по крутым дорогам ущелья в окружении обильной, ошеломительно пахнущей зелени, которая напоминала ему юг Франции, и вдруг за поворотом перед его глазами возникал сияющий огненный шар или сверкало синевой море. Он рассчитывал свою скорость так, чтобы провести это мгновение, слушая оперную арию, в полной гармонии с чудесным видом. Это была не просто поездка на машине, а самый прекрасный момент его дня. Вот это ему и нужно нарисовать.

Он сделал маленький набросок, который показывал его маршрут через ущелье. Извилистая дорога пересекает по вертикали центр холста и окружена яркими цветными пятнами, изображающими холмы и зелень с разбросанными по ней там и сям деревьями и домиком. Эта картина не имела ничего общего с теми, что он писал до этого, – кроме той единственной, что получилась почти случайно, когда он пробовал акриловые краски, – и напоминала детский рисунок. Вторая картина была больше и размером, и притязаниями: он изобразил свой путь от дома до мастерской, используя более мягкие, приглушенные цвета и технику, местами почти напоминающую манеру пуантилистов. Дорога вьется, пересекая холст по горизонтали, и обрамляющий ее пейзаж более подробный, включая холмы, деревья, низкорослую растительность и вдобавок теннисный корт, бассейн, опору линии электропередачи, графленую карту центра Лос-Анджелеса и море на горизонте. Все выполнено в одном масштабе, как на картах, предназначенных для детей. Обе эти картины, как и те, что последовали за ними, – не пейзажи в традиционном понимании, а представляют собой путешествия во времени, полные жизни рассказы, очаровывающие уравновешенностью теплых тонов и геометрических форм. Критики точно решат, что он впал в детство. У Дэвида не было никаких сомнений: он на верном пути.

Он не потратил времени зря, ни трудясь над «Бульваром Санта-Моника» – потому что теперь знал, отчего его старая манера писать не могла принести результата, – ни создавая театральные декорации – потому что работа с трехмерными объектами изменила его взаимоотношения с пространством.

Трехактный музыкальный спектакль в конце концов был сыгран на сцене, хоть и с опозданием на год. В январе 1981 года в Нью-Йорке, где Дэвид присутствовал на последних репетициях «Парада», он познакомился с очаровательным светловолосым студентом. Это произошло на ужине у Генри, в доме на 9-й улице, куда тот не так давно переехал вместе с молоденьким любовником. Он предложил студенту тем же вечером прийти на репетицию в «Мет». Когда после спектакля они вышли из театра, кругом была кромешная темнота: в городе произошло аварийное отключение электричества. Метро не работало, автобусы не ходили, найти такси было невозможно. Им ничего не оставалось, как отправиться пешком от Линкольн-центра[28] до квартала Вест-Виллидж. Дэвид вынул из кармана новенький плеер, который произвел большое впечатление на его спутника – такие штучки появились в продаже совсем недавно; у него оказалось даже две пары наушников. Было ужасно холодно; при выдохе у них изо рта вырывались облачка пара. В темноте дорогу им помогали различать лишь свет луны да фары проезжавших автомобилей. Они шли по Бродвею через Таймс-сквер, Средний Манхэттен, мимо Флэтайрон-билдинг[29], соединенные друг с другом проводочками, выходившими у них из ушей, и музыкой, взрывавшей их барабанные перепонки. Юноша был хорош собой, казался тонко чувствующим и интеллигентным. Могла ли идти речь о новых отношениях? Иэну было двадцать два года, Дэвиду – почти вдвое больше. Тот жил в Нью-Йорке, Дэвид – в Лос-Анджелесе. Их разделяли целое поколение и целый континент.

Премьера «Парада» стала триумфом. Все критики в один голос утверждали, что это был его «Парад»: его декорации и его костюмы превратили спектакль в настоящее пиршество для глаз. И когда режиссер-постановщик предложил Дэвиду поработать над новым спектаклем, он согласился, хотя Генри заметил на это, что он не сможет добиться такого же успеха второй раз подряд и работа над декорациями будет снова отвлекать его от живописи. Все это было верно, но данное занятие давало ему повод чаще бывать в Нью-Йорке.

Когда Дэвид звонил Иэну, тот откладывал все дела. Они вместе ходили на выставки и в кино, ужинали в ресторанах. Дэвид знал, что Генри как-то встречал Иэна в гей-баре и юноша вовсе не был недотрогой, но он боялся одним неловким движением испортить их зарождавшуюся дружбу. В конце года он предложил Иэну переехать в Лос-Анджелес: он мог бы учиться в Колледже искусств и дизайна Отис – аналоге нью-йоркской Школы Парсонс, – жить у Дэвида и работать на него. В мастерской он научится большему, чем на занятиях. Иэн воодушевился идеей, попросил перевода и в январе 1982 года переехал в Лос-Анджелес. Это стало знаком, которого ждал Дэвид. Совсем скоро они разделили и его спальню.

В сорок пять лет жизнь все еще могла преподносить ему подарки. Нужно было просто сохранять дух игры и смелость: смелость вопить во весь голос от радости и от страха; смелость заявить, что любишь Диснейленд; смелость объедаться, как ребенок, сахарной ватой; смелость идти навстречу своему сиюминутному желанию; смелость уничтожить свою работу; смелость пытаться сделать что-то новое, играть, заниматься тем, чего взрослые себе не разрешают. Постоянно чувствовать связь со своим внутренним ребенком. Вместе с Иэном они перекрасили дом на Монкальм-авеню, который он только что купил, выбрав такие резкие, контрастные цвета, что со стороны казалось, будто находишься на картине Матисса: стены карминно-красные с ярко-зеленым, пол и перила террасы небесно-лазоревые. Они слили воду в бассейне, и Дэвид нарисовал на дне маленькие волнообразные темно-синие линии.

Эти перемены не понравились Грегори, и Дэвиду пришлось напомнить ему, что их отношения были свободными и что тот был не против, так как сам пользовался этой свободой. «Но не у нас дома, не у тебя же на глазах!» – воскликнул его любовник. Дэвид несколько лицемерно возразил, что не видит никакой разницы. Но он был искренен, когда уговаривал Грегори смириться с этой ситуацией, которая ничуть не уменьшала силу их привязанности. Он любил его, они вместе работали, оба шли по одному и тому же пути, их ждало общее будущее. И это будущее было гарантировано им именно этой их договоренностью: что в основе их отношений лежит более прочная привязанность, чем плотское желание. Верность – мещанское понятие. Он слишком много страдал с Питером – от чувства брошенности, от одиночества. Не оставаться больше одному означало для него как раз это: ставить отношения с партнером выше сексуальных желаний. Все, что было между ними: дружба, взаимное уважение, близость эстетических вкусов, работа, нежность, – очень важно. Грегори позволил себя убедить, но, чтобы поднять себе настроение, которое резко портилось с приближением ночи, стал часто прибегать к бутылке, марихуане или более тяжелым наркотикам.

Иэн едва успел переселиться, как к Дэвиду явился куратор из Бобура – Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду, – чтобы просить его принять участие в выставке фотографии и искусства. Уже на месте, в Лос-Анджелесе, он накупил кучу дорогой поляроидной пленки, чтобы сделать фотографии снимков, негативы которых Дэвид не мог найти, и уехал, оставив после себя довольно много неиспользованных кассет. На следующий же день после его отъезда Дэвид поддался порыву сам использовать пленку. Он фотографировал отдельные детали в разных комнатах дома под различными углами.