Катрин Кюссе – Хокни: жизнь в цвете (страница 21)

На обратном пути он остановился в Нью-Йорке, чтобы повидать Джо Макдональда, который наконец вернулся домой после долгого пребывания в больнице. Он был в плохом состоянии и должен был оставаться в постели; за ним ухаживала мать. В тридцать семь лет ему спокойно можно было дать все восемьдесят. Он невероятно исхудал – просто кожа да кости – и своим осунувшимся лицом с глубоко запавшими глазами походил на скелет. От его прежней красоты ничего не осталось. Теперь уже было ясно, что его недомогание было не пневмонией, а так называемым «раком геев» – СПИДом, то есть болезнью, которая передавалась половым путем и поражала естественную иммунную систему организма. Лечения от нее еще не существовало. Чтобы отвлечь Джо, Дэвид рассказал ему о своей новой работе и с его разрешения сфотографировал его для монтажа.

Мать Дэвида вместе с Энн и Грейвзом провели рождественские праздники в Лос-Анджелесе – как и то Рождество сразу после смерти отца Дэвида, три года назад. Теперь уже старшая из женщин взяла на себя заботу о младшей. Пока Дэвид в компании Грейвза работал над декорациями к балету, заказанными ему Метрополитен-опера, Энн ходила на прогулки с Лорой и плакала у нее на плече. Их соотечественник, кинорежиссер Тони, живший в Лос-Анджелесе, пригласил их к себе на новогодний вечер. У него были две дочери, младшая из которых – ровесница Байрона: Энн должна была уйти с праздника вместе с Грейвзом. Вечером, сидя на террасе дома на Монкальм-авеню, выкрашенной в небесно-лазоревый цвет, они играли в скрабл, а Дэвид их фотографировал. Он сделал из этих снимков коллаж, которому придал неправильную форму, изображавшую слова на игровом поле. Справа он поместил дюжину снимков, где была его мать, сосредоточенная на игре (она играла превосходно и выигрывала все партии): строгий профиль, руки с узловатыми пальцами, сложенные под подбородком или двигающие фишки с буквами; в середине – восемь фотографий Энн: они частично накладывались одна на другую и показывали, как она напряженно думает, уйдя в размышления и потирая рукой лоб, или как смеется от радости, что наконец нашла слово, которое принесет ей всего-навсего шесть очков; слева располагались снимки Грейвза, с нежностью повернувшегося к ней с полным заботы и внимания лицом и улыбающегося, когда ей весело; еще левее был кот, который, в свою очередь, играл или смотрел на них с невозмутимым видом. Сочетания цветов были невероятно гармоничными. Серый цвет платья и седина волос его матери перекликались с цветом игрового поля, рыжие волосы Энн находили отражение в красном дереве стола, и красный цвет вместе с синим цветом ее платья и желтым – ожерелья повторялись в синих, желтых и красных квадратах пуловера Грейвза. Благодаря технике фотомонтажа в памяти навсегда останется не какой-то один зафиксированный во времени момент, а целая последовательность моментов, когда за партией игры в скрабл Энн отвлекалась от своего горя.

Он продолжал делать фотомонтажи в Англии, куда отправился проводить мать и впервые свозить на свою родину Иэна, затем – в Японии, куда его пригласили прочитать лекцию. На этот раз его сопровождал Грегори. Фотографируя сад камней храма Рёан-дзи в Киото, он заметил, что его новая работа позволяет ему менять перспективу. Обычная фотография сада превратила бы его в треугольник, в то время как фотомонтаж сохраняет его форму прямоугольной – такой, какой ее видел посетитель, когда медитировал в саду или обходил его по периметру. По возвращении из Японии он остановился в Нью-Йорке, где проходили последние репетиции балета, для которого он делал декорации вместе с Грейвзом. Каждый день он навещал Джо Макдональда, снова лежавшего в больнице, – он был так болен и так слаб, что в палату к нему разрешалось входить, лишь надев маску и перчатки. Это был конец. Энн приехала в Нью-Йорк, чтобы попрощаться с Джо, который был также и ее другом.

17 апреля Джо умер. На похоронах присутствовало все гей-сообщество Нью-Йорка, все та же толпа, заполнявшая бары, клубы и общественные бани – в этот день закрытые – и танцевавшая всю ночь напролет на Файр-Айленд. Люди смеялись, вспоминая пикантные моменты с сексуальным Джо, а минуту спустя мрачнели, с тревогой спрашивая себя, кого следующего из них скосит СПИД. По одному из тех нелепых совпадений, которые жизнь со всем ее безразличием предлагает нам, создавая ощущение шизофрении, похороны Джо проходили в тот же день, что и генеральная репетиция балета в Метрополитен-опера. Дэвиду пришлось побывать и там, и там. Днем он произнес посвященную Джо речь – на что у него не хватило сил ни на похоронах отца, ни на похоронах Байрона – и сдерживал дрожь при виде гроба, опускаемого в могилу; а вечером, мрачный и придирчивый, он проверял, чтобы на сцене театра все было идеально.

Как и все его друзья-гомосексуалисты, он каждый день изучал свое тело – даже спину – в зеркале, страшась увидеть на нем маленькое черное пятнышко: первый признак надвигающейся беды. У него не было столь многочисленных связей с мужчинами, как у Джо, но и на его долю выпало достаточно приключений и мимолетных знакомств – благодарение Богу за то, что все это по большей части происходило за добрый десяток лет до появления эпидемии СПИДа.

Теперь Джо – через шесть месяцев после Байрона, спустя четыре года после его отца. Три возраста жизни, скошенные один за другим. В смерти Джо было не больше смысла, чем в смерти Байрона. Как могло что-то столь прекрасное, здоровое и свободное, как секс, принести смерть? Да еще коснуться среди всех прочих именно геев, которые с зубами и когтями сражались за свои права? Как могла поражать их эта жестокая болезнь, как будто Господь снова проливал на них дождем серу и огонь, о чем спешили заявить гнусные консерваторы.

Дэвид был в изнеможении от тоски и усталости и нуждался в отдыхе. Он повез Иэна и Энн с Грейвзом на Гавайи. Когда эти двое – его лондонские друзья – вдруг решили пожениться, наткнувшись на рекламу гламурной свадебной церемонии в пещере, Дэвид делал снимки для фотомонтажа. После его возвращения в Нью-Йорке открылась выставка его новых фоторабот. Он был счастлив прочесть в «Нью-Йорк таймс», что он «освободил фотографическую перспективу от тирании линзы». Зато та же самая выставка в Лондоне в июле прошла почти незамеченной. Никто из английских критиков не увидел ничего интересного в его работе с фотоаппаратом. Все находили, что такой большой художник, как он, попусту растрачивает свой талант и зря теряет время.

Работы по устройству мастерской на месте теннисного корта рядом с его домом на Монкальм-авеню были закончены, и ему не терпелось снова начать писать картины. Когда директор одного музея в Миннеаполисе предложил ему устроить выставку, посвященную его оперным декорациям, Дэвид сначала отказался: показывать эскизы и чертежи казалось ему скучным. Но у него родилась идея написать картины по мотивам своих декораций и оживить их, добавив людей и зверей. И он очертя голову бросился в этот новый проект. У него было всего несколько месяцев, чтобы написать огромных размеров полотна и персонажей. Он работал с рассвета до заката вместе со своими помощниками. Каждый день ум его был занят решением новой трудной задачи. Как изобразить персонажей таким образом, чтобы это не было банально реалистичным? В углу мастерской у него хранилась стопка небольших чистых холстов, к которым он никогда не притрагивался. А что, если он скомпонует их – как фотоснимки – и напишет на каждом какую-то часть тела: голову, торс или ноги? А как быть со зверями? Он все-таки решил не покупать плюшевых зверей в магазинах игрушек, а вырезал их из больших листов толстого пенопласта и потом расписал. Эта физически очень тяжелая работа имела свое преимущество: она выматывала его так, что к ночи он просто валился с ног и забывался глубоким сном без сновидений.

Пока собственными руками и при поддержке помощников он создавал этот сказочный мир, Дэвид еще и рисовал, и писал портреты – себя самого и Иэна, – вдохновленные фотомонтажами. В одном из них он наложил два изображения Иэна: одно – где его любовник спал как ангел под растроганным взглядом Дэвида, другое – где он поднимал взъерошенную голову и тыкал ему пальцем в глаз, в ярости оттого, что Дэвид разбудил его своими ласками, когда он совершенно не хотел заниматься любовью. Увидев рисунок, Иэн расхохотался: «Я что, и правда такой злюка?» Было очевидно, что он вернулся в Лос-Анджелес ради развлечений, а не ради Дэвида. А сам Дэвид уже вышел из того возраста, чтобы сопровождать молодого парня на тусовки, куда тот отправлялся каждый вечер, к тому же он никогда не был ярым тусовщиком – даже в те времена, когда они с Джо ходили в «Рэмрод» или «Студию 54»: самым его большим удовольствием было наблюдать за окружающими. Иэн возвращался на рассвете, незадолго до того как Дэвид вставал.

В сорок шесть лет он впервые почувствовал себя старым. Таким он и изображал себя на своих рисунках и картинах. Теперь это был не вечно юный блондин со своими всегдашними непарными носками и полосатой рубашкой поло, а обнаженный мужчина с эрегированным пенисом, обуреваемый неудовлетворенными желаниями, или же уставший человек, медленно, но верно подбирающийся к возрасту, который никогда не наступит ни для Джо, ни для Байрона. Когда Иэн как-то вечером объявил ему, что собирается съехать, Дэвид не удивился. Он не стал устраивать сцен, так как всегда знал, что Иэн его бросит. Да и, по правде говоря, это был не конец света, даже если ему и было больно. Ему не на что жаловаться. Ведь он жив, и Иэн – тоже. Он даже не одинок, потому что с ним Грегори – его верный и преданный Грегори, который с ним работал, ужинал, курил, пил и спорил до поздней ночи. С Грегори было нелегко, алкоголь и наркотики могли пробудить в нем буйный нрав, и Дэвид не раз возил его среди ночи в больницу, но он сражался со своими демонами. А когда был трезв, он был лучшим из всех его друзей, любовников и помощников.