Катинка Энгель – Полюби меня. Навсегда (страница 45)
– Я знаю, что ты знаешь, что меня это не волнует, – спокойно отвечает Сэм. И я правда знаю, что он прав. – Просто мы смотрим на случившееся под разными углами. Для тебя это очень личное, а моя точка зрения, возможно, чуть более объективна. – Он как будто просто рассуждает вслух.
– Вот как раз по той же причине ты вообще не имеешь права на свое мнение по этой теме, – отрезаю я и отворачиваюсь, потому что мне кажется, что те же чудные слезы опять начинают припекать глаза. Взгляд цепляется за портрет Имоджен, и я поспешно зажмуриваюсь.
– Разумеется, у меня нет такого опыта, как у тебя, – продолжает Сэм, – и я не собираюсь тебя в чем-либо убеждать. Просто хочу сказать, что иногда упускаешь из виду что-то в настоящем, если привязываешь все к прошлому. Вот и все.
– А если этого не делать, то забываешь, откуда ты, – парирую я, и у меня сжимается горло.
Да об этом и речи быть не может! Забыть? Забыть Имоджен? То, что от нее осталось, останется навсегда – как внутренняя татуировка.
– Забвение и вечное покаяние разделяют целые миры, Эми. – Его голос спокоен, тих. Я поворачиваюсь к нему. Он пожимает плечами: – Например, воспоминания.
Мои руки сжимаются в кулаки. Он опять это делает. Говорит правильные вещи.
– Можешь попробовать, если хочешь. – Сэм опять еще раз пожимает плечами, и я понимаю, что это из-за меня он перешел к оборонительной тактике. Точнее, к атакующе-оборонительной.
Когда собираюсь ответить, у меня вновь начинают дрожать губы, и я закрываю рот. Быстро взяв себя в руки, говорю:
– Уже поздно. Мне нужно уложить Джинни спать.
У Сэма вырывается тихий стон. В нем слышно отчаяние. Но это не имеет значения. У него нет права на отчаяние.
– Подожди минуту, – просит он, когда я хочу пройти мимо него. И смотрит на меня почти с мольбой. – Что я могу для тебя сделать?
– Можешь… можешь просто попробовать больше со мной не разговаривать? – спрашиваю я. – Вещи, которые ты говоришь, переворачивают все с ног на голову. Я рассказала тебе об Имоджен не ради того, чтобы ты мне помог, а чтобы ты понял. И если сейчас продолжишь говорить, что думаешь по этому поводу, ты только усложнишь ситуацию.
Он кивает. Один уголок рта слегка приподнимается, однако ничего, кроме печальной попытки улыбнуться, у него не получается.
– Как пожелаешь, – откликается Сэм.
– Спасибо.
Я выключаю свет в комнате Джинни и переодеваюсь в футболку, в которой сплю, собираясь тоже лечь. Я словно опустошена изнутри. Все, что рассказала сегодня Сэму, все, чем ни разу в жизни ни с кем не делилась, теперь находится не только во мне. Оно летает вокруг, и мне не удается его поймать. Ночник заливает спальню приглушенным теплым светом, и мой взгляд падает на картину над кроватью. Сэм увидел на ней лицо. Когда же я на нее смотрю, не различаю ничего человеческого. Лишь свой провал – как в качестве сестры, так и в качестве художницы, и в качестве хранящей память.
Неожиданно я вздрагиваю. Картина в студии! Я оставила ее там открытой, не защищенной от темноты.
Не потрудившись даже обуться, я тихо выхожу из квартиры и поднимаюсь по лестнице. Второй раз за вечер открываю тяжелую железную дверь. После стольких лет, на протяжении которых она была заперта, петли неприятно скрипят. Сейчас я не включаю свет, чтобы не беспокоить Имоджен. Босиком шагаю по холодному бетонному полу, чувствуя приятную шероховатость под ногами. Мягкое лунное сияние, которое льется сквозь световой люк в крыше, немного освещает помещение, я вижу очертания предметов. Медленно подхожу к портрету Имоджен. Очень аккуратно поднимаю его и разворачиваю. Потом бережно ставлю за другими холстами, на которых изображено ее лицо… а точнее то, что от него осталось.
– Прости!
От звука собственного шепота в темной холодной комнате по спине пробегает ледяная дрожь, я покрываюсь мурашками. Затем за три больших шага оказываюсь у двери и выскальзываю на лестничную клетку.
И даже когда я возвращаюсь в спальню, в тепло своей кровати, сердце продолжает подскакивать до самого горла.
Глава 34
Сэм
Спокойные ночные улицы Перли. Я слишком далеко от оживленного центра. Здесь богатый район сливается с бедной южной частью, и только отдельные пьяные прохожие напоминают, что в этом городе есть что-то вроде гигантской площадки для студенческих вечеринок. Если же пройти еще дальше на юг, то картина, вероятно, опять изменится. Там, где правят дилеры и сутенеры, ночи проходят совсем не мирно.
Я уже примерно два часа сижу на ступенях, кажется, пустующего здания и пялюсь в никуда. Когда мы с Эми вернулись к остальным, у меня создалось впечатление, будто получаса в ее студии просто не существовало. Эми вела себя как обычно: спокойно, отстраненно, дружелюбно и чуть ли не жизнерадостно. Вскоре они с Джинни попрощались и ушли. От девочки уже не стоило ждать возражений, когда ей сказали, что пора отправляться спать: она уже засыпала на ходу.
– Доброй ночи всем, – помахала нам рукой Эми.
Ее сияющая улыбка выглядела искренней. Уверен, я единственный, кто вообще замечал постепенно исчезающие красные пятна, которые остались после слез.
Я выдержал в компании с ребятами еще двадцать минут. Слушал музыку и разговоры. Однако с момента признания Эми – нет, что я говорю, с того вечера, когда мы встретились в «Вертиго», – мои мысли пребывали рядом с ней. А сегодня вечером я наконец-то – наконец-то! – выяснил, в чем именно заключается проблема. И снова мне приходится поправить самого себя: проблемы.
Для меня честь, что Эми решила мне довериться. Мне первому она рассказала о своей травматичной юности. Буду держаться за эту мысль, ведь это значит, что мне не почудилось: она испытывает ко мне доверие.
Больнее всего осознавать, что она считает себя непоправимо сломанной. Что за слово!
И я принимаю решение: ни за что не оставлю ее одну, помогу ей увидеть себя в другом свете, в том, который всегда окружает Эми, когда я на нее смотрю.
Однако уже при этих размышлениях передо мной вырастает барьер, потому что я пообещал ничего больше ей не говорить. Нарушить свое обещание – значит предать ее доверие. Учитывая мои намерения, это, наверное, худший старт. И тем не менее мне необходимо дать Эми понять, что она не виновата в том, что случилось с ее сестрой. Она была ребенком, от нее ничего не зависело. Безусловно, то, на что пошла ради нее Имоджен, невероятно. Естественно, Эми готова поставить ей памятник. Вот только она не должна сама превращаться в этот памятник, пожертвовав
Внезапно я замечаю, что похолодало, поэтому решаю ехать домой. На обратную дорогу к дому Эми уходит немного времени, и все же, когда я возвращаюсь к своей машине, кожа покрывается мурашками. Но, возможно, дело еще и в том, что физическая близость к Эми делает воспоминания еще реальнее.
Я вставляю в старую магнитолу своего еще более старого
Как, спрашиваю себя я, как мне убедить Эми, что я не нуждаюсь в защите. Не она усложняет мне жизнь и тащит меня в пропасть, наоборот, ее отсутствие – причина моего несчастья.
Домой я возвращаюсь еще более дерганым, чем раньше. Тело как будто вибрирует. Я вижу перед собой Эми, которую одолевает боль, когда она пытается мне все рассказать. Девушка, которая постоянно преодолевает себя и настолько отчаялась, что позволяет мне ее утешить. Как может человек вынести столько страданий в одиночку?
Я решаю сделать уборку в квартире. Конечно, уже поздно, далеко за полночь, но лежать в темноте, даже не надеясь уснуть, тоже не вариант. В темноте мысли еще назойливее.
Все неиспользованные рекламные материалы от марафона романтических фильмов отправляются в макулатуру. Кроме одного плаката, который я вешаю на внутреннюю сторону входной двери. Среди множества флаеров показывается потрепанный томик «Алисы в Стране чудес», из которого я сделал приглашение для Эми. Я купил его за полдоллара в магазине подержанных книг. На этот раз Льюис Кэррол вряд ли поможет мне своими на первый взгляд странными мудростями. Тем не менее я его пролистываю и уже в сотый раз рассматриваю иллюстрации. А потом перед моим внутренним взором возникает портрет Имоджен, сделанный Эми. Образ сестры на них все сильнее размывался, так Эми сказала, именно поэтому она и бросила живопись. Ее попытки его удержать стирали воспоминания. Если бы только существовал способ найти фотографию Имоджен, чтобы память о ней сохранилась навсегда. Если бы только можно было сравнить ее картины со снимком, чтобы доказать: она уже поставила ей памятник.
Откладываю книгу. Так я никогда не успокоюсь. Я отправляюсь в ванную и включаю душ в надежде, что горячая вода поможет немного расслабиться.
Почти в три часа ночи я открываю ноутбук. Мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Как и Эми, я не могу со всем разобраться сам. Разница лишь в том, что я осознаю этот факт.
Мой отец работает учителем и не меняет свой распорядок дня даже по выходным. Так что велика вероятность, что он – в Мэне сейчас почти шесть утра – уже проснулся.