Катерина Снежная – Улица свежего хлеба (страница 8)

Он обернулся, и в его глазах Снежана увидела ту самую решимость, которая когда-то заставила их всех выжить.

– Потому что, если он снесёт Слободу… – Владимир сделал паузу, – …он будет ненавидеть себя до последнего вздоха.

За окном пронзительно закричала сорока, и где-то внизу, в темноте, уже стояли те самые дома – немые свидетели детства, которое нельзя было ни забыть, ни простить.

Глава 6

Год назад Гребенкин отмечал десятилетие работы в компании "Дом" – дорогим виски в кабинете с панорамными окнами. Тогда он был уверен: это только начало.

Но всё изменилось в один день.

Соблазн оказался слишком велик – годовая зарплата за один тендер. "Дом" даже не почувствует потери, убеждал он себя.

Теперь…

Скрипучий стул под ним кренился на неровном полу. Гребенкин морщился, вдыхая затхлый воздух подвала. Где-то за стеной булькала канализация, напоминая, что трубы здесь не меняли со времён СССР.

На столе, рядом с дешёвым ноутбуком, замерла тараканья процессия. Насекомые бесстрашно обследовали бумаги, будто понимали – в этом подвальном царстве они настоящие хозяева.

Гребенкин резко хлопнул ладонью по столу.

– Чёртово гетто!

Его новый офис. Его выбор. Его падение.

Пять этажей жилой обыденности давили сверху, как немой укор. А где-то в центре города, в стеклянной башне, жила его прежняя жизнь – та, которую он променял на одну роковую ошибку.

Хлипкий скрип китайской двери заставил Гребенкинa резко поднять голову. В проём, с трудом протискиваясь, вплыл Шаров – его новый "напарник".

Уволить его. Сейчас же.

Мысль пронеслась раскалённой иглой по вискам. Но Гребенкин лишь сжал челюсти, заставив лицо остаться каменной маской.

– Ну что скажешь? – голос прозвучал ровно, будто сквозь зубы пропускали пар.

Шаров бессильно пожал плечами, его взгляд уполз в пол.

– У них все условия. Так что шансов нет.

– Жадная скотина, – Гребенкин плюхнулся в кресло, которое тут же жалобно заскрипело.

Шаров прислонился к стене, будто ноги больше не держали.

– Думаю, это финал.

В его голосе звучало то самое – осознание краха.

– Не знаю, почему я тебе поверил, – Шаров поднял глаза, и в них читалось что-то похожее на ненависть. – Нас могут внести в чёрные списки. Уже собирается межведомственная комиссия.

– Слюни подбери! – Гребенкин резко ударил ладонью по столу, заставив бумаги взметнуться в воздух. Его кресло с визгом откатилось назад. – Скаловы уже насквозь прогнили от денег и власти. Скоро весь город почувствует этот смрад!

Он откинулся на спинку кресла, нервно проведя пальцами по тёмным, уже начавшим седеть у висков волосам. В горле стоял ком – смесь ярости и давней, неутолённой мести.

– И тогда… – его голос внезапно стал тише, но от этого только опаснее, – …тогда всё перевернётся.

Гребенкин резко указал рукой в сторону окна, где за грязными стёклами виднелось соседнее здание на Щербанева.

– Они больше не будут восседать в своих стеклянных башнях, свысока глядя на этот город. – В уголке его рта дрогнула скула. – Они будут стоять на паперти, выпрашивая милостыню.

На стене тикали дешёвые китайские часы, отсчитывая секунды до неотвратимого, как верил Гребенкин, будущего.

Шаров зажмурился, втягивая носом спёртый воздух подвала.

– Что ты задумал, Гриша?

Гребенкин фыркнул, будто перед ним сидел не соратник, а назойливый комар.

– То, что следовало сделать уже давно.

Шаров автоматически потянулся к галстуку, ослабляя узел. Стрелки часов показывали полдень, но в горле уже першило от желания залить это всё алкоголем.

– Я десять лет наблюдал их кухню изнутри, – Гребенкин встал, заложив руки за спину. – Они прикарманивают лучшие проекты, покупают голоса… И всё это – под громкие речи о рыночной эффективности.

Он резко развернулся, тень от его фигуры легла на Шарова.

– Но знаешь, в чём их слабое место? Они всегда предлагают всего на пару процентов больше конкурентов. – Гребенкин щёлкнул пальцами перед самым носом напарника. – На волосок от края.

На стене капал конденсат, ритмично отсчитывая секунды.

Шаров медленно открыл глаза:

– Ты хочешь подкопаться под этот "волосок"?

Шаров медленно освобождался от галстука, наматывая шелковую полосу на сжатый кулак. Его пальцы двигались автоматически, будто затягивая петлю на собственной шее.

– В их безупречной схеме есть трещина, – Гребенкин говорил тихо, но каждая фраза падала как камень. – Я искал её годами.

За окном взревел грузовик – стёкла в дешёвых рамах задрожали, и на потолке заплясали тени. На миг Гребенкину показалось, что это снова 1998-й: в гостиной пахнет коньяком «Арарат» и сигаретами «Петр I», а за дверью кабинета шепчутся люди в кожанках с толстыми конвертами.

– Мне не нужна твоя ненависть.

Шаров разжал кулак. Жесткий галстук упал на пол бесшумно, как тело в подворотне. Гребенкин усмехнулся – губы растянулись в той самой ухмылке, которой научился у отца между «крышеванием» и взятками следователям.

– Мне нужны деньги. Чтобы выбраться.

Он знал эту мелодию. В 90-х её напевали бандиты, в нулевых – чиновники, теперь Шаров. Только костюмы дороже стали. И пистолеты тише.

– Мне надоело твое пустое зубоскальство, – Шаров встал, сдувая невидимую пылинку с лацкана, – Если у тебя нет конкретики, я в баре. Там хоть лёд честно тает.

Дверь с потертой краской уже тяжело приоткрылась, пропуская шум улицы – гул машин, чей-то смех, жизнь, которая течёт мимо этой затхлой комнаты с дешёвым ремонтом. Гребенкин не поднялся, не сделал ни одного жеста, чтобы удержать. Он лишь провёл языком по зубам, будто пробуя на вкус собственную иронию, и бросил фразу, как нож в спину:

– Ты слышал об экономических убийцах?

Тишина. Не та, что бывает перед скандалом – густая, тягучая, как нефть в пробирке. Шаров замер, его спина напряглась под дорогим шерстяным пиджаком. Пальцы сжали ручку так, что латунь заскрипела в проёме.

– Независимые эксперты…

Он обернулся медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха. В глазах – не страх, а холодный расчёт, тот самый, которому учили в 90-е: если враг знает твой следующий шаг, значит, ты уже проиграл.

– …которые сводят на нет любые инвестиционные проекты. Даже самые… перспективные.

В комнате повис тяжёлый звук – не то хриплый смех, не то рычание загнанного зверя. Гребенкин оскалил желтые клыки, и на миг в его глазах вспыхнуло что-то древнее, дикое – будто под дорогим костюмом скрывалась шкура, покрытая шрамами от старых боёв.)

Шаров попытался ответить ухмылкой, но мышцы лица предательски дернулись – получилась не усмешка, а нервный тик. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Давно ты это затеял?

– Достаточно.

Гребенкин откинулся в кресле с театральной небрежностью, пальцы сложил на животе – поза победителя, наблюдающего, как соперник задыхается в сетях. Но Шаров сделал шаг вперёд, и голос его вдруг сорвался в хрип:

– Я думал, мы принимаем решения вместе. С каких пор…

Стул с грохотом полетел на пол. Гребенкин вскочил, и вся его маска холодного расчёта разлетелась вдребезги – лицо побагровело, вены на вздулись.

Гребенкин ударил кулаком по столу – гулкий удар, как выстрел. Компьютерная мышь подпрыгнула и замерла на краю, словно испуганное животное. Его голос, хриплый от ярости, разорвал воздух:

– Вместе? А кто развёл сопли, как последняя баба? Завопил о 'противозаконности'? Ну давай, Шаров, разверзни хлебало – может, твоё поносное изобилие меня развлечёт.