Катерина Снежная – Улица свежего хлеба (страница 9)

Шаров дёрнулся вперёд, будто его дёрнули за невидимую нитку. Губы слиплись – внезапная сухость во рту, как перед сердечным приступом. Он провёл языком по ним, ощущая вкус страха – металлический, как кровь от прикушенной щеки.

– Не скажу.

Он опустил голову, но не в покорности – как бык перед финальным рывком. Голос – шёпот, но каждое слово отчётливое, будто вырезанное паяльником:

– Мне вообще всё равно

Гребенкин выпустил воздух со свистом, будто спускал пар из перегретого котла.

– Тебе – жопу спасти, – прошипел он, – а мне… – его глаза сузились до щелочек, – …мне нужно сгноить этих ненасытных ублюдков. Никто не топтал Гришу и не топчет. Запомни это.

Шаров поднял взгляд:

– Так что? Он в деле?

– Она, – поправил Гребенкин, и в углу его рта заплясала нервная судорога.

– Она?

Короткий кивок.

– И она не убийца. Всего лишь помощница. – Гребенкин развел руками в фальшивом сожалении. – Бюджет, понимаешь ли.

Гребенкин медленно поднял взгляд, наслаждаясь замешательством напарника.

– Её зовут Забава Вяткина, – произнёс он, растягивая слова, как сладкую ириску.

Шаров моргнул:

– Вяткины? Те самые архитекторы?

– Ну да, те самые, – Гребенкин язвительно ухмыльнулся. – Дедка ихнего в советские годы по партийной линии продвинули. Семейство в Москву перебралось – вот и вылезли в люди.

– И что, у неё это в резюме указано? «Готова топить конкурентов, как дедушка – проекты»?

Гребенкин фыркнул, его лицо скривилось в гримасе, где цинизм смешался с брезгливостью:

– Ты совсем обалдел от страха? Конечно нет!

Шаров замер, разинув рот. Видно было, как в его голове шестерёнки неторопливо проворачиваются, складывая паззл. Неожиданно его лицо осветилось:

– Я хочу её увидеть. – Он резко подтянулся за галстуком, будто готовясь к свиданию. – Сколько ты ей пообещал?

На лице Гребекина отразилось циничное понимание жизни. Его напарник стоял, разинув рот. Он переваривал услышанное, затем пришёл к неожиданному выводу.

– Через час в «Олдмане».

Шаров сглотнул. Внезапно бар «Олдман» показался ему не местом встречи, а ареной, где ему предстояло выйти против гладиатора. А в кармане пиджака одиноко позвякивала упаковка жевательной резинки – жалкая попытка скрыть перегар.

***

Кафе с приглушённым светом и стенами, было украшено трафаретными силуэтами пиратов и ковбоев. За дальним столиком, в углу, где тени гуще, сидела Забава – рыжеволосая, в синих брюках и чёрной водолазке, плотно облегающей шею. Золотые серёжки в ушах мерцали, как сигнальные огоньки, когда она поворачивала голову.

– У меня встреча. Бокал красного сухого.

Официант кивнул, но его взгляд задержался на ней дольше, чем нужно – настолько, что она заметила. Не моргнув, провела пальцем по краю меню, будто проверяя лезвие ножа. Пока он ушёл, её глаза медленно скользили по залу: барная стойка с рядами бутылок, пара пьяных клерков у окна, трещина в штукатурке в форме пистолета.

Вибрация в кармане. Сообщение: "Я у дверей". Улыбка испарилась. Плечи расправились, пальцы сжали край стола – тело стало собранным, как заряд в патроннике.

Бар наполнился новым напряжением, когда дверь распахнулась, пропуская внутрь двух мужчин. Их дорогие костюмы, идеально сидящие по фигуре, и галстуки выдавали в них людей, привыкших к власти. Один – Шаров – с усталыми, но острыми глазами, словно выточенными из старого дуба. Другой – Гребенкин – с холодной улыбкой, которая не дотягивалась до взгляда, как будто лицо и душа существовали отдельно.

Они подошли к её столику.

– Григорий Гребенкин. Александр Шаров. Мой партнёр по бизнесу.

Гребенкин представился первым, его голос звучал как скрип льда по стеклу. Шаров лишь кивнул, но его рукопожатие было твёрдым, почти тёплым – как будто он всё ещё пытался сохранить видимость человечности. Рука Гребенкина, напротив, оказалась холодной и влажной, словно мёртвая рыба, и Забава едва сдержала желание вытереть ладонь о брюки.

Они сели напротив. Заказали виски – Гребенкин односолодовый, Шаров бурбон.

Барная подсветка мерцала, отбрасывая на стол полосатые тени, будто решётку. Забава почувствовала, как под воротником водолазки на шее выступила капля пота. Гребенкин сидел неподвижно, его пальцы сложены в замок – белые суставы выдавали напряжение. Шаров же откинулся на спинку кресла, наблюдая за ней с любопытством, словно перед ним редкий экземпляр.

– Полагаю, нам следует обсудить ряд деликатных вопросов… – её голос звучал ровно, но внутри всё сжалось, будто кто-то резко затянул шнурок на рёбрах.

Шаров поднял бровь, его палец нервно водил по краю бокала, оставляя влажный след.

– Давайте вы сначала немного расскажете о себе.

Пауза. Забава почувствовала, как тепло разливается по щекам. Это было не в сценарии. Тимур говорил только о проекте, о цифрах… Зачем её резюме?

– Имею диплом архитектора. Два года служила в корпусе мира. Два года стажировалась в мастерской Жолтовского, – она произнесла это чётко, как на экзамене,

Гребенкин резко поставил бокал на стол – лёд звонко стукнул о хрусталь. Его взгляд, острый как скальпель, перешёл с Забавы на Шарова.

– Александр, мы не на собеседовании.

Но Шаров лишь улыбнулся, подняв палец, будто останавливая такси. Его глаза не отпускали девушку.

– Африка, говорите? Интересно. В какой стране?

Забава почувствовала, как под столом её колени непроизвольно сжались. В горле пересохло. Она сделала глоток вина – слишком большой, так что капля скатилась по подбородку. Вытерла её тыльной стороной ладони с раздражённой резкостью.

– Мали. Но это не имеет…

– Владеете французским? – перебил Шаров, наклоняясь вперёд. – А берберскими диалектами?

Гребенкин внезапно встал, его стул с грохотом упал назад. В баре на секунду воцарилась тишина.

– Хватит! – его голос прозвучал как хлопок двери сейфа. – Мы здесь не для её языковых навыков.

Тишина за столом стала густой, как дым после выстрела. Забава медленно опустила бокал, оставив на стекле отпечаток помады – алый, как предупреждение. Её брови чуть приподнялись, когда она перевела взгляд с удаляющегося Шарова на Гребенкина.

– К чему эти вопросы? – её голос теперь звучал чётко, без намёка на смущение. Ногти с матовым покрытием постучали по столешнице. – Прежде чем я решу, стоит ли нам работать вместе, вам стоит ответить на мои.

Шаров замер с полуоткрытым ртом, словно пойманный на лжи ребёнок. Его пальцы дёрнулись к галстуку, поправили узел – жест, выдававший нервозность.

– Прошу прощения… мне нужно сделать звонок.

Он удалился неестественно быстро, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и нерешённых вопросов.

Гребенкин провёл рукой по подбородку, где уже проступала щетина. Его взгляд на Забаву изменился – в нём появилось что-то вроде уважения, смешанного с опаской.

– Простите моего партнёра, тяжёлый день.

Она задумчиво вращала бокал, наблюдая, как вино оставляет кровавые следы на хрустале. Гребенкин сидел напротив, его пальцы сложены в подобие храма – кончики указательных касались губ, скрывая улыбку, которой не было в глазах. В баре играл джаз, но между ними висела тишина, густая, как смог.

– Конечно, – голос прозвучал слишком мягко для того, что творилось внутри.

Она вспомнила документы, которые изучала ночью: сотые доли процента, изменённые в расчётах нагрузок. Микроскопические цифры, способные обрушить мост или превратить вентиляционную шахту в смертельную ловушку. И всё это – почерк человека перед ней, его холодный, расчётливый саботаж.

Шаров, несмотря на свою неуместную болтовню, хотя бы казался… человечным. Гребенкин же напоминал хищника, затаившегося в камышах. Его взгляд скользил по её лицу, шее, рукам – изучал, взвешивал, словно пытался понять, насколько она опасна.

– Вам холодно? – он вдруг спросил, заметив, как она непроизвольно провела ладонью по коже руки.

Она промолчала. Гребенкин наклонился вперед, его тень накрыла стол, словно крыло хищной птицы. В глазах вспыхнул холодный огонь – не праведного гнева, а обиженного самолюбия.

– Я – автор этого проекта. Каждая балка, каждый расчёт… – его пальцы сжали салфетку, превращая её в комок, – …выходили отсюда. – Он ударил себя в грудь, но жест вышел театральным, как у плохого актёра в дешёвом детективе.

Забава почувствовала запах его одеколона – что-то дорогостоящее, с нотками дубового мха, но под ним сквозила едва уловимая вонь пота. Стресс. Ярость. Страх.