Катерина Снежная – Цветущие вселенные (страница 7)

Он убрал пальцы со рта и освободившейся рукой, задрал тряпку, припечатал ее сильнее. Теперь он чувствовал Руну всю на себе. Терся о нее, изнывающим собой. Сдерживаясь сам, но не входил глубже, только вид делал.

И до нее, наконец, дошло.

Судорожный кивок головы, обозначил согласие. Он убрал ладонь с лица.

Руна сначала молчала, затем громко застонала. Мягко, протяжно, царапая ему этим звуком внутренности.

От прикосновений, от стонов, ему хотелось ввести елду по самое основание. Максимально глубоко. Илье хотелось её тощую безумную, без остановки трахать, пока не кончит. Долбать, пока не станет пусто в яйцах. Грубо, яростно, ретиво. Вместо этого, он лишь терся, словно малахольный сигнальщик отгуливающий первую волчицу. Что за блажь? Зачем так сложно у волков? Будь он человеком, или хоть бы волком давно забылся бы с ней, не спрашивая позволения.

Илья застонал сам, порыкивая в бешенстве.

Его член пульсировал на грани безумия – каждое движение Руны, каждый её стон заставлял жилы натягиваться, как канаты. Он чувствовал, как её внутренности дрожат вокруг него, сжимаясь в ритме её учащённого дыхания. В воздухе витал запах её возбуждения – дикий, терпкий, с примесью железа, будто она и правда была зверем, пойманным в ловушку.

Илья прикусил губу до крови. Его ангельская природа рвала его на части: одна половина требовала взять, проникнуть глубже, до самого горла, заставить её выть от боли и наслаждения. Другая – та, что ещё помнила небеса – цеплялась за последние остатки контроля, шепча, что нельзя, нельзя, она не человек.

Но Руна, казалось, решила за него. Её бёдра вдруг подались вперёд, принимая его глубже – всего на дюйм, но этого хватило, чтобы мир взорвался. Илья зарычал, впиваясь пальцами в её кожу. В этот момент он чувствовал её – не просто тело, а суть. Оборотня. Грешницу. Жертву. Свою.

Предбанник наполнился резким светом фонаря, выхватившим из полумрака их сплетённые тела: его – мощное, покрытое шрамами и каплями пота, её – хрупкое, с проступающими рёбрами, но уже не сопротивляющееся. Конвойный застыл на пороге, его глаза жадные, как у шакала у туши, скользнули по голой спине Руны, по её пальцам, вцепившимся в стену, по Илье, который даже не остановился, лишь прикрыл её собой, как зверь самку.

– Это она что ли волк!? – дрогнул он между страхом и похабным восторгом.

Илья оскалился, но не ответил. Руна под ним вздрогнула, её стоны оборвались. Они оба знали: ещё секунда – и всё могло рухнуть. Но солдат лишь крякнул, швырнул на пол что-то тряпичное – то ли одежду, то ли полотенце – и вышел, хлопнув дверью.

Только их дыхание, тяжёлое, синхронное.

– Значит, бабы, живо за вещами и в избу. Завтра, все наказаны. Разойдись. Рядовые навести порядок, – слышались злые окрики со двора.

– Но там же. Там…

– Ебут твою волчицу. Иди сама глянь.

Голоса за дверью смешались в гулкий ропот – бабий визг, мужской хохот, злобное шипение конвойных. Кто-то швырнул в стену бани камень, и он со звоном отскочил от брёвен. Но внутри, в этом проклятом, пропахшем потом и грехом углу, вдруг стало тихо. Илья разжал пальцы на бёдрах Руны, чувствуя, как её кожа под ними – горячая, влажная – вздрагивает от каждого его выдоха.

– Ты… ты вообще понимаешь, что сейчас было?

Сам себя от хрипоты не узнал, но уже без злости. Скорее с изумлением. Он сам не мог поверить, что ангел только что чуть не взял оборотня у всех на глазах.

Руна медленно повернула голову. Её глаза блестели в полумраке. Но теперь в них читалось не только отчаяние. Было что-то ещё. Что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Он прижал ее к себе, чувствуя, как её рёбра вздымаются под тонкой тряпкой. Её глаза – огромные не моргали, словно у загипнотизированной. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, направляя её руку вниз, к тому месту, где его плоть всё ещё пульсировала от ярости и желания. Она коснулась его неуверенно, пальцы дрожали, но не от страха – от другого. Не умело, не ловко повела вниз-вверх.

То ли давно не ела, толи слабенькая сама по себе.

– Сильней, – прошипел он, прикрыв глаза. Внутри него бушевала буря: ангельская ярость, человеческая похоть, тёмное, что он поймал в ней и что теперь отвечало ему взаимностью.

Руна стиснула зубы – её клыки слегка удлинились – сжала его крепче. Видимо, наконец поняла, зачем. Движения её руки стали резче, грубее, будто в ней проснулась та самая часть, что когда-то задушила князя. Илья застонал от нахлынувших ощущений. Его крылья (невидимые, но от этого не менее реальные) расправились, ударив по стене. Доски затрещали.

А за спиной стояла тишина. На цыпочках в предбанник входили и выходили голые бабы.

Он обхватил до боли своей пятерней ее пальцы, так что она закусила губы. Пискнула. Водил их ладони вместе дюжими движениями. Сжимал до хруста. Давил, яростно лаская себя, так что на лбу выступили капли пота, а сам он запрокинул голову. Задохнулся.

Голова закинута назад, глаза закрыты – он потонул в волнах жара, которые растекались от живота к конечностям. Руна прижата к нему всем телом, её тонкие пальцы всё ещё в его железной хватке. В голове – хаос. "Это безумие… Она не человек. Она не должна так пахнуть. Не должна стонать, будто ей мало. Не должна… заставлять меня забыть, кто я."

Семя вырывалось из него горячими толчками, пропитывая тряпьё на её бёдрах. В этот момент он ненавидел её. За то, что её тело – костистое, полуголодное – свело его с ума. За то, что даже сейчас, когда всё кончено, он чувствует, как её сердце бьётся в унисон с его собственным, будто они навсегда связаны этой греховной связью.

– Ты… безумная, – выдыхает он, но в голосе уже нет ярости. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что заставляет его провести рукой по её мокрым волосам, будто жалея. "Или это я проклят?"

Когда он пришел в себя, в предбаннике никого не было. Никого кроме него и Руны. Она так и стояла у стены, прижимая к себе одежду. Илья натянул штаны, и не говоря ни слова, вышел. Закурил, наблюдая как в баню внутрь заглянул конвойный.

– Подмойся, – сообщил он ей. – И живо спать!

Девчонка, проходя мимо, поравнялась с ним и притормозила, подняла на него глазища, передернулась в лице.

Руна остановилась на мгновение, её глаза – слишком большие, слишком нечеловеческие – сверкнули в полумраке. Губы дрогнули, будто она хотела сказать больше, но вместо этого лишь прошептала "спасибо". Не за защиту. Не за деньги. За то, что он почувствовал. Что увидел в ней не только волчицу, не только каторжанку – а что-то ещё. То, что она сама боялась признать.

Илья отвернулся, но слишком поздно – он уже поймал её взгляд. В нём не было страха. Была… благодарность? Нет, сложнее. Признание. Как если бы два зверя в темноте вдруг осознали, что они одного рода. И это было страшнее любой вины.

Этап имеет свои жесткие правила жизни. Или правила выживания, это кому, как угодно. И они ничуть не мягче леса. Если бы она знала, что есть еще одни правила, которые они нарушили сегодня, наверное, сама бы удавилась. А его свои бы удавили. Но коли, нет свидетелей их греха, то и суда нет. Авось, как-нибудь и когда-нибудь Богу да пригодится.

Глава 3

Колонна арестанток растянулась по просёлочной дороге, поднимая клубы рыжей пыли. Солнце, висящее в мутном небе, выжигало последние силы из осунувшихся тел. Руна шла в хвосте – её наручники, не скованные с другими, звенели отдельной мелодией, даруя призрачную свободу движений.

Но мысли её были далеко от дорожной пыли и звона цепей.

Он снова смотрел.

Илья – широкоплечий, с свободной походкой, чьи глаза видели слишком много. Не так, как прочие: не с похабным хихиканьем надзирателей, не с животным страхом каторжан. Его взгляд скользил по её фигуре методично, словно проверял расчёты.

Зачем?

Вчера у потухающего костра его мозолистая рука неожиданно протянулась – не щи, не заплесневелый сухарь, а плотный кусок вяленой свинины. И тут же отвернулся, делая вид, что просто поправляет огонь.

Где-то впереди хрипло залаяла собака. Колонна дёрнулась, как избитая кляча. Тропа сужалась, уводя колонну в чащу низкорослых сосен. Хвоя цеплялась за рваные рукава, оставляя на коже липкие полосы смолы. Руна прикусила губу – боль помогала не потерять ритм шагов, не споткнуться о корни, торчащие из земли, как кости древних великанов.

Илья шёл впереди, его спина – широкая, как дверь амбара – то появлялась, то исчезала за спинами конвойных.

Почему молчит?

Вопрос грыз её изнутри острее голода.

Сегодня утром, когда колонну поднимали перед рассветом, он случайно оказался рядом. Их плечи едва коснулись в толкотне, и в ту же секунду что-то твёрдое упало в её деревянную миску.

Она не посмотрела сразу – дождалась, пока конвойные развернутся.

В заскорузлом хлебе торчал кусок сала – свежего, ещё пахнущего дымком.

Где-то справа зашуршали кусты. Руна вздрогнула.

В последней подати стало ясно, голодая, она долго не протянет.

Вечером, когда в избе жизнь в вечер вошла. Мужики в засаленных зипунах столпились вокруг самодельного стола, где кости уже летели в очередной раз. Руна стояла чуть поодаль, сжимая в потных ладонях последние медяки – те самые, что удалось спрятать даже после обыска.

Голод скручивал живот тугим узлом, но руки не дрожали.

"Три хода назад у Петьки слегка дрогнула бровь – блефует. У Семёна пальцы постукивают по столу ровно через пять секунд – уверен в костях."