Катерина Снежная – Цветущие вселенные (страница 6)

Словно и не было никого там, и не дышит. На слух он не жаловался. Поймал себя на мысли, что хотел бы ощутить опять. Ищет этого. Ведь оборотень за спиной, это всегда опасность. Но Руна не знает этого. А ему бы невестись на это и не желать врага своего, дабы бога не гневить.

Зато Косолапов обиженно пыхтит, под звуки проворачивающегося ключа, и возни с щеколдой кого-то из унтер-офицеров.

Конвойный рябой, с лицом, будто изъеденным оспой, шаркнул сапогом по порогу. Его глаза – мутные, как у старой лошади – скользнули по женщинам, задерживаясь на худеньких фигурках. Лампа в его руке качнулась, отбрасывая прыгающие тени на стены.

– Бабы! – гаркнул он так, что с потолка посыпалась труха. Голос – хриплый, пропитанный дешёвой водкой и казарменной бранью. – Кто в баню желает? Натопили от души, мать вашу!

Плюнул в угол, едва не задев Руну, которая сидела, как тень.

Мужики зашевелились, как голодные псы у мясной лавки. Один уже причмокивал:

– Эх, хоть глазком, хоть одним…

Рядовой внезапно развернулся, ударив прикладом по косяку – треск разнёсся по избе.

– Только бабы! Мужики – потом! А кто сейчас сунется – тому в морду кипятком полью, сукины дети!

Бабы вышли и направилась в баню первая партия. Мужики все дела забросили, к трем маленьким окошкам, что во двор смотрели, прильнули. Ждут угощение для глаз.

– Зачем это? – усмехнулся Илья.

Косолапов мечтательно улыбнулся.

– Так ведь запруда рядом. Всегда найдется несколько желающих окунуться.

Что ж и мужиков понять можно, и баб. Илья тоже сел, недалеко, наблюдая, как мужики затихли, задремали, пока кто-нибудь не гикнет, не оповестит о начале зрелища. Он и сам задремал, видя почему-то во сне не бывшую любовницу, а Руну. Встрепенулся от визга, четверть часа спустя.

Визжали бабы, выбегая из бани, в чем мать родила.

– Волчица! Свят-свят, прости господи! Спаси и сохрани! Волчица. Ведьма-Ведьма.

Они вопили голося, кто во что горазд. Мужики посыпали с охраной во двор. Этапный двор все равно частоколом огорожен. В центре ворота, а калитка у бани, за которой запруда.

– Отставить! Прекратить истерику. Этап стройся, – завопил, срывая голос главный конвойный офицер.

Он и сам в одной рубахе и штанах, выскочил, как есть из избы-казармы. От окрика народ пришел в себя. Волна паники, не остыв, махом не улеглась.

– Я сказал, построились.

Бабы прикрыли сиськи руками, а причинное место длинными волосами. Оголили жопы. Заставляя мужиков бочком вдоль частокола поменять угол зрения. Всем хотелось потешить взгляд, раз по-другому никак не выходило.

Конвойный офицер, толстогубый, с лицом, напоминающим плохо выпеченный пирог, вырвался из толпы. Его сапоги гулко шлёпали по грязи, а пальцы нервно дёргались у кобуры.

– Что здесь происходит?!

Орёл на его фуражке, казалось, вот-вот взлетит от ярости. Иванна выскользнула вперёд, её мокрая рубаха прозрачно облепила бёдра. Она перекрестилась, но в глазах читалось не благочестие, а азарт.

– Волчица, там, – шепнула она, указывая на баню. Голос её дрожал, но не от страха – от предвкушения.

Офицер фыркнул, как разъярённый бык. Его щёки, обветренные сибирскими марш-бросками, побагровели.

– Да откуда ей взяться там?! – рванул кобуру, но не достал пистолет – просто дал толпе понять, кто здесь хозяин.

Кто-то сзади рявкнул:

– На кол её!

Другой, уже истерично:

– Убить. Она ведьма!

– Ишь проверю, мало не покажется. Бабские небылицы мужикам рассказывайте. А мне, правду матку, извольте!

– Да волк она! Упырь! Вот тебе крест!

– Молчать!

Ночь внезапно содрогнулась – где-то за частоколом, в черной бездне леса, раздался протяжный, леденящий душу вой. Он вибрировал в воздухе, словно набат, проведённый по металлу. Бабы инстинктивно сбились в кучу, их мокрые тела дрожали. Кто-то всхлипнул, кто-то прошептал молитву. Даже конвойный офицер замер, его рука застыла на рукояти пистолета.

Илья почувствовал, как по его спине пробежали мурашки – но не от страха. От узнавания. Этот вой был слишком чистым, слишком… осознанным. Не зов одинокого зверя, а сигнал. Их сигнал.

Тишина после воя казалась ещё страшнее. Только тяжёлое дыхание толпы и шорох голых ног по мокрой земле. Потом – шлёпок воды. Офицер первым опомнился. Он плюнул, вытираясь грязным рукавом. Бабы тихонько заскулили и не понятно то ли от холода, то ли и в самом деле от страха.

Всё ещё багровый от ярости, вытер ладонью потный лоб. Его пальцы дрожали – не от страха, а от унижения. Ведь если эта шлюха-каторжанка действительно обернулась волчицей прямо у него под носом, значит, он потерял сошел с ума. А для этапного начальника это хуже смерти.

– Староста! – рявкнул он так, что с ближнего дерева слетели вороны. – Иди посмотри, что за чертовщина творится! И если там хоть одна шкура валяется – принеси её мне на штыке!

Илья недовольно поднялся. Его тень, удлинённая костром, легла на толпу, заставив даже самых буйных мужиков отпрянуть. Не спеша, провёл рукой по бедру, будто стирая с себя всё человеческое, и вдруг резко повернулся к офицеру:

– За что мне такое наказание? – голос у него звучал как скрежет камней под жерновами. – За то, что в Москве одного подлеца задушил? Так он того стоил. А эта девчонка…

Он мотнул головой в сторону леса, где снова завыло что-то нечеловеческое.

– Ну, так иди узнай! Приказ!!!

Илья замер на мгновение, его глаза – синие, как лед в горных скалах – сузились. Где-то в глубине зрачков вспыхнул огонёк, не ангельский, не человеческий… что-то древнее. Он повернулся к офицеру, и в этот момент ветер донёс из бани запах – медный, резкий, невыносимо знакомый. Кровь. Но не человеческая. Её. Руны.

– Приказ? – раскатился низким громом, от которого у нескольких каторжан задрожали колени. – Хорошо. Посмотрю. Только ждать! Мало ли…

Он шагнул вперёд, и земля под его сапогами будто провалилась на сантиметры. Толпа расступилась, как перед библейской чумой. Даже офицер отпрянул, вдруг осознав, что стоит перед тем, кого сам же и назначил старостой – но кто на самом деле никому не подчиняется.

У дверей бани Илья остановился. Пар вырывался из щелей, смешиваясь с чем-то тёмным. Он толкнул дверь – скрип был таким громким, что кто-то из баб вскрикнул. Внутри..

Ожидал, чего угодно. Оборота, волчицу, лужи крови, труп женщины… Самое поганое. И застыл, как громом поражённый. Его ангельская сущность – та самая, что веками презирала человеческую слабость – вдруг взорвалась диким, первобытным желанием. Руна стояла перед ним, вся в каплях воды, которые стекали по её шее, скользили между грудями, исчезали под тряпкой, прилипшей к телу, как вторая кожа. И этот взгляд… Глаза, всё ещё испуганные, растерянные, человеческие. В них читалось: "Помоги", "Спаси", "Возьми".

Он почувствовал, как его крылья – невидимые, но от этого не менее реальные – напряглись, готовые разорвать ткань. Кровь ударила в виски, в пах, превратив тело в натянутую струну. "Чёрт возьми, она же оборотень… нет, хуже – каторжанка… нет, ещё хуже – та самая, что может привести меня к переходу…" Но все эти мысли тонули в одном: "Хочу".

–Убей ее! – доносились вопли со двора.

Сплошное наказание! Он шагнул к ней, схватил сзади и крепко зажал ей рот. Вывернув тонкие руки за спину, прижал животом к банной стене.

Малышка всхлипнула, не в силах шелохнуться.

Раздвинул ей ноги и втиснулся между ними, расшнуровывая гашник.

– Не надо, – взмолилась она, не понимая, что ее ждет.

– Думать раньше стоило, – взорвался Илья, рыча ей в ушко, задыхаясь от распаренного аромата кожи. – Когда душила старого ублюдка. А теперь терпи! Твой единственный…

Рывком стащил штаны вниз с себя.

Девчонка затрепыхалась в его мертвой хватке. Заскулила с отчаяньем.

Он толкнулся в ее влажную кожу, вздыбленной головкой елды. Горячо обжег, низ его живота вжался в половинки сладкой попки. Илья задохнулся.

Девчонка ахнула, задергалась, задрожала телом под напором, нервно попискивая под его ладонью.

– Заткнись, и стони – прорычал в ухо.

С силой навалился на нее, он плющил ее к стене вперед. А сам со свистом выдохнул, злобно думая, было бы чему? Нежные ягодицы послушно разошлись в стороны, и все великолепие предстало перед ним. Приставил набухшую головку к ее дырочке, растянул костлявые ягодицы в стороны, подался вперед, скользнул ниже и слегка погрузился в девичье. Снова закрыл ей лицо ладонью, будет сейчас ныть.

Горячая, тугая плоть Руны сжала его головку, словно пытаясь проглотить и вытолкнуть одновременно. Илья застонал сквозь зубы – его член будто окунули в кипящий мёд: сладко, больно, так тесно, что даже дыхание перехватило. Внутри неё было сухо – не от сопротивления, а от того, что она не человек, её тело не готовилось к этому, не знало, как принять его. Но именно это сводило с ума: первобытная, звериная теснота, её содрогания, будто пойманная волчица в капкане.

Он почувствовал, как её ногти впились ему в запястье – не царапая, а цепляясь, как когти. Её дыхание, прерывистое и горячее, обжигало его ладонь. И самое главное – её запах. Теперь, когда он был так близко, он различал в нём не только страх. Было что-то ещё… волчье. Мускусное, резкое, от чего кровь стучала в висках, а живот сводило спазмом желания.

Руна завизжала, тревожно и ускоренно задышала, замычала.

– Стони, дура, если жить хочешь.