Катерина Пламенная – V - Вампирский код чести (страница 2)

— Как его зовут? — спросила она, больше для того, чтобы развеять зловещую тишину, очищая рану на плече антисептиком.

— Дамиан, — донеслось из-за двери, голос был приглушен стеклом, но в нем слышалась тревога.

Рана на плече была аккуратной, входное и выходное отверстие. Пуля прошла навылет, не задев костей и артерий. Невероятное везение. Или... расчет? Она сосредоточилась на животе. Вот где была главная проблема. Рана зияла, темная и глубокая. Анна взяла пинцет и расширитель. Ее движения были выверенными, автоматическими. Но когда она проникла внутрь, чтобы найти пулю, ее охватило странное чувство. Мышцы под ее пальцами не были просто поврежденной тканью. Они были плотными, упругими, словно переплетенные стальные тросы. Они сопротивлялись, сжимались с нечеловеческой, пугающей скоростью. Пуля сидела глубоко, зацепившись за что-то очень плотное. И самое жуткое — края раны, которые должны были обильно кровоточить, уже начинали стягиваться, будто под воздействием невидимого, но мощного пламени каутера. По краям ткани были обуглены, словно их коснулось раскаленное железо. Это было невозможно. Противоречило всем законам физиологии, всему, что она изучала, во что верила.

И в этот момент его рука, сильная и ледяная, как сталь зимней ночью, схватила ее за запястье.

Движение было молниеносным, абсолютно контролируемым, лишенным слабости раненого. Анна вздрогнула всем телом, но не отдернула руку. Ее взгляд, полный шока и неподдельного ужаса, встретился с его.

Он пришел в сознание. Его глаза были цвета темнейшей ночи, бездонными, как космос, и такими же древними. В них не было ни паники, ни страха смертного, только холодная, всепоглощающая ярость пойманного зверя и боль, которую он, казалось, носил в себе веками, как панцирь.

— Не... морфий, — прошипел он, и его голос был низким, вибрацией, исходящей из самой глубины земли, из тех пластов, где спят древние чудовища. — Никаких... опиатов. Яд.

— У вас шок, вам нужна анестезия, иначе я не смогу... — попыталась настоять она, но ее собственный голос вдруг показался ей слабым, детским писком на фоне этого басовитого шепота.

— Нет. — Его пальцы сжались чуть сильнее, но не доставляя боли, а скорее демонстрируя абсолютную силу, способную переломить кость как сухую ветку. — Работай. Так.

Их взгляды были скреплены стальной нитью взаимного удивления и вызова. Он смотрел на женщину, которая не отступила перед его людьми, перед его раной, перед самим фактом его нечеловеческой природы, проступавшей сквозь плоть. Она смотрела на мужчину, который, будучи на грани чего-то ужасного и окончательного, диктовал условия, и чье тело открыто насмехалось над ее наукой.

Что-то в его глазах, в этой нечеловеческой, титанической воле, заставило ее согласиться. Она медленно кивнула. Он отпустил ее запястье, и на коже осталось ледяное пятно, будто след от прикосновения мертвеца. Она продолжила, ее движения стали еще более точными, выверенными, почти интуитивными. Он не издал ни звука, лишь его взгляд, прикованный к ее лицу, стал еще тяжелее, еще пронзительнее. Он изучал ее. Каждую черту, каждую морщинку усталости у глаз, каждую эмоцию, промелькнувшую в ее глазах — от ужаса до решимости, от недоумения до странного, зарождающегося любопытства.

Она снова погрузила инструменты в рану. Теперь, когда он был в сознании, она видела, как его мышцы напрягаются, следуя за движениями пинцета, но не от боли, а от сопротивления. Наконец, она нащупала пулю. Она сидела глубоко, зацепившись за невероятно плотную ткань. Анна сжала пинцет, приложив все усилия. Раздался тихий, металлический щелчок. Пуля поддалась. Когда она извлекла ее и положила на металлический лоток, тотчас наполнившийся густой, почти черной жидкостью, раздался еще один звук. Глухой, металлический лязг. Пуля была не свинцовой. Она была серебряной, деформированной от удара, но даже в своем искаженном виде она сохраняла крестообразную насечку.

Анна замерла, глядя на этот кусочек металла. Серебряная пуля. Миф. Легенда. Бред сумасшедшего.

Она перевела взгляд на Дамиана. Он смотрел на пулю с ненавистью, в которой была знакомая, давняя усталость. Потом его взгляд снова встретился с ее.

— Теперь ты знаешь, — прошептал он, и в его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Горькая и неизбежная.

Она ничего не сказала. Отложила пинцет. Руки сами делали свое дело: промыли рану, наложили швы. Игла входила в плоть, которая казалась одновременно и живой, и мертвой. Он молчал, лишь его грудь иногда судорожно вздымалась, и в эти моменты в его глазах вспыхивали желтые искры, словно тлеющие угольки в пепле ночи.

Когда она накладывала последние швы, он заговорил снова, его голос был тише, более хриплым, но все так же властен, заставляя слушать.

— Ты... не такая, как другие. Они пахнут страхом. Ты... пахнешь решимостью. И лавандой.

Анна не ответила, сосредоточившись на узле. Сердце бешено колотилось в груди, громко, словно просясь на свободу. Страх? Да, конечно, страх. Но не только. Нечто иное, более опасное. Острое, пьянящее любопытство. Ощущение, что земля уходит из-под ног, а привычные, незыблемые законы мироздания рушатся в одночасье, и перед ней открывается бездна, и в этой бездне есть своя, искушающая красота.

Внезапно его голова резко повернулась к двери, шея напряглась, как у волка, уловившего запах охотника. Его ноздри расширились.

— Они идут, — прошептал он, и в его глазах вспыхнули уже не искры, а полноценные языки желтого, первобытного пламени ярости. — Мои люди... не справятся. Это они.

В ту же секунду из коридора донеслись приглушенные, но яростные крики, звуки борьбы — глухие удары, хруст кости, падение тела. Потом — оглушительные, гулкие выстрелы, от которых зазвенело в ушах. Стекло в единственном окне перевязочной, выходившем в темный внутренний двор, разлетелось вдребезги с оглушительным грохотом. Осколки, словно алмазный дождь, брызнули по всей комнате.

Анна инстинктивно, не думая, пригнулась, но не под стол, а вперед, накрывая своим телом пациента. Ее белый халат натянулся на его черную одежду. Она чувствовала его ледяной холод сквозь ткань, слышала его прерывистое дыхание у своего уха.

Он смотрел на нее поверх ее плеча с немым, абсолютным изумлением. В его мире, мире, где выживает сильнейший, где вековые кланы ведут тихие войны, не прикрывали собой других. Их убивали или предавали. Жертва была понятием из другого измерения.

— Глупая... женщина, — прохрипел он, но в его голосе, прорвавшись сквозь ярость и боль, впервые появилась какая-то иная нота, сбивчивая и непонятная. Почти похожая на нежность.

Дверь с грохотом распахнулась, отскочив от стены и оставив в гипсокартоне вмятину. На пороге стояли новые люди. Их было трое. И от них веяло не просто угрозой, а абсолютным, бескомпромиссным злом. Их глаза... в них не было ничего человеческого. Только плоская, хищная пустота. Один из них, огромный, с длинными, обезьяньими руками и шрамом, рассекавшим все лицо ото лба до подбородка, поднял пистолет с длинным, утяжеляющим дуло глушителем. Оружие было направлено не на Дамиана. Дуло смотрело прямо на Анну. В глазах убийцы не было ненависти. Было лишь спокойное намерение убрать помеху.

Время замедлилось, растянулось, как резина. Она увидела каждый завиток на рукоятке пистолета, каждую царапину на матовом металле глушителя. Увидела белый, обезличенный палец, который начал плавное, неотвратимое движение, нажимая на спусковой крючок. Увидела холодную, безразличную усмешку на его лице. И в этот миг, последний миг своей, как ей казалось, жизни, она почувствовала, как ледяная рука Дамиана снова сомкнулась на ее руке. Но на этот раз не чтобы удержать, а чтобы резко, с нечеловеческой силой, оттолкнуть ее в сторону, за тумбу с инструментами.

Он попытался встать. Его тело, искалеченное, со свежими швами, напряглось в судорожном усилии. Мускулы вздулись, словно канаты. Он заслонил ее собой, приняв на себя весь огонь ненависти, исходившей от порога. Его горло издало низкий, рычащий звук, полный вызова и древней, как сам мир, ярости.

Выстрел грянул. Глухой, приглушенный глушителем, он прозвучал как удар кулаком по подушке.

Но Анна уже не смотрела на убийцу. Ее взгляд, широко открытый от ужаса и непонимания, был прикован к пациенту. К его лицу. В полумраке перевязочной, в отсветах мигающей аварийной лампы, которая загорелась от перебоя, она увидела это. В тот миг, когда он бросил ей вызов, когда его тело напряглось для последней атаки, его губы раздвинулись в беззвучном рыке, обнажив не просто удлиненные клыки. Два острых, длинных, совершенных в своей смертоносной и одновременно пугающей красоте клыка, выступающих из-под верхней губы. Белых, как первозданный снег, и острых, как сама смерть.

Миф. Сказка. Кошмар. Он был вампиром.

И этот вампир, этот монстр из книжек и голливудских ужастиков, порождение тьмы, только что ценой своей, вероятно, бессмертной жизни, попытался спасти ее. Обычную женщину. Врача.

Глава 2. Запретная палата

Оглушительный выстрел так и не прозвучал для Анны. Вместо него в ее ушах остался лишь оглушительный звон абсолютной тишины, наступившей после вспышки ярости, и сюрреалистичная картина, застывшая в долю секунды, словно выжженная на сетчатке. Пуля, выпущенная из пистолета человека-шрама, не достигла цели. Прежде чем палец на спусковом крючке совершил последнее, необратимое движение, тень, быстрее любой человеческой мысли, отделилась от кровавого стола, с которого только что стекала темная жизнь.