Катерина Крутова – Развод. 10 шагов к счастью (страница 14)

- Ольга Алексеевна, что это вас вчера не было видно? Заболели или уезжали куда? Я сама весь день головой маялась – вспышка на солнце, магнитная буря, говорят, самая сильная за месяц. Вы на них тоже реагируете?

К счастью, Людмиле нужен не столько собеседник, сколько свободные уши для восприятия непрерывного потока рассказов из разряда «что вижу – то пою».

- Ездила в Петербург, — отвечаю, ставя на поднос стакан с морсом и блюдце с треугольником Дарницкого хлеба.

- По делам или развлекаться? Я вот все никак выбраться не могу, а давно хочу в оперу там или на концерт. Салатик будете?

Пиала с винегретом перекочевывает ко мне, а Люда уже готовится накладывать горячее.

- Только чуть-чуть, — уточняю, зная вечное желание буфетчицы довести всех работников до своих стандартов красоты, начинающихся где-то за отметкой в центнер.

- Давайте печеночки положу и гречи, а то совсем бледная, — полу утвердительно спрашивает женщина и, не дождавшись ответа, плюхает на тарелку порцию, достойную голодного мужика. – В этом году на море-то поедете? В Турцию или Тунис?

Любопытство не порок, но погубило не одну кошку. Улыбаюсь в ответ, неопределенно пожимая плечами и протягивая руку за тарелкой.

- Когда успели травмироваться? – раздается над ухом четкий, хорошо поставленный баритон.

- Ой, Петр Михайлович, здрасте, — Люда тут же переключается. Она из тех школьных незамужних, кто мечтает заполучить бывшего майора в спутники жизни или хотя бы грелкой в постель.

- Люда, мне того же, что Ольге Алексеевне, только вместо компота чай из ведра и винегрет на витаминный заменить.

- Ой, Петя, возьмите лучше котлетку пожарскую, их сегодня привезли, — лебезит, пытаясь угодить. Мысленно отмечаю, что в школьном буфете процветает неравенство по половому признаку, но решаю вслух не комментировать.

- Так что с рукой? – не отстает Михалыч, неожиданно настоявший на грече с печенкой.

- Неудачно прибиралась в кабинете.

- Повязку надо сменить. Пластырь на сгибе в два счета отклеится. Зайдите в медкабинет. Вам одной рукой несподручно, явно, — в его словах только факты, но глаза глядят с теплотой. Завхоз не торопится отводить взгляд, а я почему-то смущаюсь, слишком резко толкая поднос по линии раздачи, так что морс проливается.

- Оля, садитесь к нам, — зазывает директриса, а Оболенская ехидно поддакивает. Замираю у кассы, не спеша в «клубок единомышленников». Но вариантов нет, придется давиться обедом в обстановке, больше располагающей для принятия яда.

Спасает меня замдиректора по АХЧ. Михалыч возникает рядом и с армейской прямолинейностью заявляет сидящим за учительским столом:

- Девушки, прошу извинить Ольгу Алексеевну. Я воспользовался служебным положением и договорился о частной консультации, насчет поведения моего племянника. Парень давно ремня просит, но сейчас, говорят, такие методы вне закона. Вот и хочу узнать, если по заднице нельзя, то как можно.

Хмыкаю, стараясь не рассмеяться, но лицо мужчины совершенно серьезно – ни один мускул не выдает фальши внезапной импровизации. С таким противником нельзя играть в покер!

- Так что с племянником? – спрашиваю, когда мы усаживаемся за три столика от перешептывающегося руководства школы.

- Понятия не имею. Не видел оболтуса с прошлого лет. Решил, вам нужно больше пространства, а там одно место свободное и то в углу, — он принимается есть как ни в чем не бывало, словно мое спасение что-то само собой разумеющееся.

- Спасибо, — отламываю кусочек хлеба и, макнув в подливку, отправляю в рот. Михалыч есть быстро, аккуратно, справляясь с салатом и горячим, пока я ковыряю вилкой винегрет. Боковым зрением чувствую женские взгляды: заинтригованный – директрисы, ревнивый – буфетчицы, надменно-ненавидящий – Оболенской. Аппетита нет.

- Если не будете, я заберу на ужин. Для одного готовить лень, а печенка, кстати, весьма неплоха. Хоть и вчерашняя.

- Хотите спасти меня не только от сплетников, но и лишних калорий? – улыбаюсь, но цепкий взгляд бывшего военного адресован не мне, а чему-то происходящему за спиной.

Атмосфера в школьной столовой внезапно меняется – девочки и женщины восторженно ахают, парни хихикают и громко перешептываются. Обернувшись, каменею – в дверях Орлов с огромным букетом алых роз, которые я не люблю, но неизменно получаю на все праздники, потому что муж воспринимает только эти цветы. Девочкам он дарит розовые в знак нежности, теще – белые, а своей матери всегда какие-то необычные – лиловые, оранжевые, синие. Интересно, Оболенская в этом цветовом спектре какие заслужила?

Заметив меня, Володя приобретает вид кинозвезды на встрече с поклонниками – радостно машет, тянет голливудскую лыбу и летящей походкой окрыленного любовью спешит между столиками. Директрисе и компании он отвешивает легкий поклон и пожелание приятного аппетита, а я мелочно отмечаю, как недовольно надувается Ангелина, не получив личного приветствия. Взгляд мужа по любовнице проскальзывает, будто не замечая, хотя Оболенская чуть ли не привстает при виде кавалера с цветами. Но нет – эта показательная демонстрация любви не по ее душу.

Выдрессированный годами супружества организм требует вскочить, шагнуть навстречу супругу и благодарно принять дар, подтвердив при свидетелях искупление грехов и наше примирение. Но я вцепляюсь в пластиковый край стола и сижу, почти не шевелясь, пока Орлов не останавливается в двух шагах, распространяя вокруг себя аромат цветов и парфюма. Полфлакона на себя вылил, не иначе. Обычно делает так, если с вечера сильно перепил и пытается заглушить алкогольное амбре. Приглядываюсь — Володька действительно выглядит изрядно помятым – под глазами мешки, на щеках щетина дневной небритости, дорогого галстука нет, да и верхние две пуговицы рубашки расстегнуты. Тем, кто плохо знает моего мужа, облик может показаться нарочито небрежным и стильным, но я – та, кто каждое утро завязывала на его шее виндзорский узел и выслушивала рассуждения о непозволительной для руководителя небрежности – понимаю – ночью Орлов бухал, утром проспал, одевался в спешке и теперь сменил тактику с угроз на подхалимаж и заискивание. В школу с дорогим веником тоже приперся неспроста – знает, что на публике я не посмею закатить сцену, да и выглядеть для окружающих мужем мечты для него всегда было важнее, чем быть им на самом деле. Теперь я понимаю это, а еще совсем недавно бы растрогалась и уже прижимала к груди букет ненавистных колючих цветов.

- Какой сегодня праздник? – не могу заставить голос звучать уверенно. Присутствие мужа точно обнуляет все обретенное за минувший день. Он возвышается над столом – довлея, подчиняя своим авторитетом и властью. Володька чувствует мою слабость. Напряженная искусственная улыбка сменяется довольной, победной:

- Просто решил устроить любимой жене небольшой сюрприз. Да и есть что отметить: я подписал крупный госзаказ на три ледокола, — последнюю фразу произносит нарочито громко, чтобы услышали все. За учительским столом начинают перешептываться, а Михалыч громко хмыкает:

- Новый виток в освоении Арктики. Ледоколы пробьют льды, а розы растопят сердце.

На лице Орлова выступают желваки, но он ограничивается кратким негодующим взглядом, способным смутить любого из подчиненных, но почему-то вызывающим у бывшего десантника нахальную, почти провокационную ухмылку. От которой охвативший меня испуг внезапно отступает, а ступор проходит.

- Поздравляю. Роскошный букет.

- Смотрю, ты еще не обедала. Поедем в ресторан, там, мягко говоря, блюда поаппетитнее, — муж протягивает руку, а я остаюсь сидеть, хотя это выглядит все более вызывающим. На нас устремлены все взгляды обедающих – такого шоу школьная столовая еще не видала.

- У меня скоро ученик и гора отчетов. Придется обойтись без изысков. Но я рада за тебя и благодарна за приглашение.

Орлов сжимает букет так, что бедные цветы хрустят, чуть не ломаясь. Глаза темнеют от злости, губы бледнеют, напряженно изгибаясь. Но толпа свидетелей на руку и мне – при чужих Володя не позволит пострадать незапятнанной репутации идеального мужа и бизнесмена.

Конечно, я могу остаться сидеть, смотреть снизу вверх, как его корежит сдерживаемыми эмоциями, наслаждаться маленькой местью и краткой победой, но тоже не хочу выносить сор из избы, а семейный конфликт на всеобщее обозрение. Потому поднимаюсь, беру букет и даже выдерживаю нарочито затяжной поцелуй – правда, в подставленную щеку, но на людях, большая часть из которых несовершеннолетняя, это вполне укладывается в рамки приличий.

Розы впиваются шипами в ладонь, колются сквозь тонкий пластырь, отзываясь болью в свежей ране. Кто-то несмело аплодирует.

Орлов по-хозяйски стискивает меня в объятиях и шепчет на громкости, которую явно слышат все:

- Хорошего дня, родная. Увидимся дома.

Я закрываю глаза. Стою, не в силах пошевелится. Приторно-сладкий цветочный запах бьет в нос, прогоняя мысли, лишая последних нервов. Молюсь только, чтобы он быстрее ушел. Отпустил из властной хватки, в которой мне так привычно находится, но так тяжело дышать.

К счастью, спектакль закончен. Владимир уже на полпути к выходу, только у директорского стола задерживается, чтобы наградить комплиментами – всех, кроме Оболенской. И этот жест тоже должен произвести на меня впечатление. Ангелина разве что не лопается от негодования, прожигая злобным взглядом соперницу, стоящую с охапкой алых роз.