Катерина Кант – Максимилиан (страница 11)

– Решено! – Голос рыжего прогремел, как извержение вулкана. Эхо прокатилось по коридорам, сбивая со стен портреты чудищ. – Лечим твою душу, брат! Ты зарычишь от восторга, даже не заметив, как перестанешь хмуриться!

Пламя лизало плиты, выжигая руны там, где ступала нога Нелифора. Макс попытался вырваться, но пальцы друга впились в него, как клещи кузнеца.

– Я не… – начал он, но рыжий перекрыл его, ткнув пальцем в грудь.

– Тише! – Нелифор пригрозил, и в его глазах вспыхнули солнца. – Сопротивление бесполезно. Помнишь, как в академии? Я тогда тебя связал магическими цепями…

Макс зарычал, и тень за его спиной взметнулась вверх, приняв форму гигантского дракона с когтями. Но Нелифор лишь рассмеялся, и пламя вокруг них взорвалось фейерверком, поглотив угрозу в вихре искр.

– Вперёд! – Рыжий рванул его за собой, оставляя за спиной дорожку из оплавленного камня. – Покажу тебе, как настоящие драксиры развлекаются!

И где-то в глубине, под грудой язвительных комментариев, Максимилиан почувствовал – проклятое любопытство.

Срединные земли: зимний морок

Средний мир дышал противоречиями: сотни рас сплетались здесь в клубок ненависти, зависти и редких перемирий, а Армаден – его столица – притворялся глотком порядка. Город-хамелеон. Под его древними арками, покрытыми трещинами, как шрамами, скружи, люди и скрипящие чешуей лерийцы делали вид, что не помнят, как резали друг друга вчера. «Единство» здесь пахло дешёвым ладаном, призванным скрыть вонь гниения.

За пределами стен каждый народ цеплялся за свои иллюзии. Люди ютились в деревнях, вжатых в опушки лесов, где корни дубов медленно душили их поля. Скружи, пропитанные морской солью, строили лачуги на волнах, слушая, как океан бормочет им проклятия. Лерийцы лепили крепости в скалах, где ветер выл, как голодный зверь, а камни помнили, как их предки падали в пропасти.

Зима в тот год была не сезоном – казнью. Мороз сдавил землю клещами, небо почернело, словно провалилось в бездну, а звёзды застыли осколками льда. Око ночи лило свет на снега, превращая поля в мертвое зеркало: синеватые тени скользили по нему, как призраки. Дороги исчезли. Даже следы волков терялись в белой пляске вьюги. Но упрямцы всё шли – те, кому нечего было терять, кроме цепей собственного безумия.

Могучие деревья впивались корнями в древнюю землю, а их кроны рвались к звёздному полотну, разорванному мерцающими шрамами созвездий. Тишина меж стволов была густой, как смола, а воздух – пропитанным гнетущим величием, словно сам лес дышал эпохами. Сквозь чащу, пробирались жители окрестных деревень. Их фигуры, сгорбленные под тяжестью суеверий, тянулись к поляне в сердце леса – месту, где камни помнили клятвы, высеченные кровью.

На поляне бушевал костёр. Его пламя, алчное и яростное, рвалось к небесам, словно хотело выжечь узоры из звёзд. У огня, недвижимые, как изваяния, застыли три фигуры в мантиях белизны первозданного снега. Звёздные оракулы. Их силуэты сливались с ночью, будто тьма сама соткала их из теней и лунного света. Они ждали – не люди, не духи, а воплощение древнего ритуала, готового ожить.

Так начинался Звёздный Завет – ночь, когда племена Среднего мира притворялись братьями. На миг забывали о ножах за поясом, о распрях, о землях, политых чужой кровью. Притворялись, что верят в единство под холодным взглядом небес.

– Ты объяснишь, зачем я должен смотреть на это шаманское шоу? – Максимилиан бросил взгляд на деревянные столбы, впившиеся в землю, как копья. Шёлковые ленты, пестрые и навязчивые, обвивали их, трепыхаясь на ветру. Бумажные фигурки – уродцы с улыбками до ушей – скрипели под порывами, а на вершинах, покрытых инеем, тускло мигали звёзды из фольги. Дешёвая мишура под оком ночи.

Максимилиан не просто злился – его ярость клокотала, как лава под тонкой коркой льда. Дорога к поляне стала пыткой: глубокий снег предательски цеплялся за ноги, будто хотел заживо похоронить. Ни колесо, ни копыто не пробились бы сквозь эти сугробы – только дурак или одержимый стал бы продираться здесь пешком.

Макс, с его исполинским станом и мышцами, выкованными в боях, шагал, проклиная каждый вдох. Остроносые сапоги вгрызались в снежную массу, иней покрывал их, как плесень, а каждый выдох превращался в ядовитое облако пара. Он чувствовал, как холод точит кости, а гнев пульсирует в висках.

Нелифор же – его вечный спутник и живое воплощение солнечного удара – пылал восторгом. Этот огненный фанатик, чьи пальцы танцевали с пламенем, будто с любовницей, хихикал, размахивая руками, словно пытался поджечь саму зиму. Его глаза сверкали, как угли в печи, а голос звенел так навязчиво, что даже вороны взлетали с ветвей. Казалось, его энергия могла растопить не только снег, но и терпение Максимилиана – что, впрочем, уже почти удалось.

– Хватит киснуть, как подвальная плесень! – Нелифор раскинул руки, словно собирался обнять всю поляну, а заодно и небо, усыпанное звёздами. Его улыбка резала глаза ярче костра. – Ты слепой, что ли? Взгляни – они жгут лес, чтобы согреть богов! Эти ленты – словно жилы земли, а столы… О, эти столы! Там глинтвейн, что жжёт горло, пироги, сладкие как грех, и мясо, от которого слюной давишься! А костёр… – он указал на пламя, пожирающее ночь. – Это же сердце зимы! Оно бьётся, Макс!

Его голос звенел, как колокольчик в морозном воздухе, а энтузиазм мог бы растопить вечную мерзлоту. Но Максимилиан стоял, словно глыба льда, в которую вмёрзли все его сарказмы.

– Культурный расцвет? – он фыркнул, стиснув зубы так, что челюсть хрустнула. Ветер, острый как лезвие, пробирался под плащ, цеплялся когтями за шею. – Это не культура. Это пляски голодных псов вокруг костра. – Его взгляд скользнул по толпе, по дурацким лентам на столбах, по лицам, покрасневшим от холода и хмеля. – Они верят, что звёзды их слышат. А звёзды мёртвы, Нелифор. Они сгорели миллионы лет назад.

– Ах ты чёрствый кусок магмы! – Нелифор закатил глаза, будто обращался к небесам за помощью. – Они создают мифы, пока ты копаешься в своей циничной скорлупе. Через десять лет эти «дикари» будут диктовать моду алхимикам! И да, я запомнил твой взгляд – потом напомню, как ошибался.

Максимилиан закатил глаза к небу, почерневшему, как пролитая смола. Он уже был в пекле – застрял в снежной могиле, где ветер выл, как голодный дух. Но вселенная, видимо, решила: можно глубже.

– Взгляни, Макс! – Нелифор тыкал пальцем в сторону костра, где девушки кружились, как искры, сорвавшиеся с языка пламени. – Северные валькирии! Смотри – кровь у них кипит, а щёки… алеют, как раскалённое железо!

– Отморозить себе всё лицо – не признак красоты, – процедил Макс, сбрасывая снег с плеч, будто стряхивал пепел с прогоревшей надежды. Его терпение треснуло, как лёд под сапогом. – И главное – зачем? Что празднуют? Успешно пережили ещё один год глупости?

Нелифор фыркнул, будто в него бросили горсть снега:

– Они благодарят звёзды, что те не упали им на головы! А ещё – за то, что ты пока не взорвал эту поляну своим нытьём.

– Благодарят звёзды? – Максимилиан скривил губы, будто попробовал прокисшее вино. – Они даже не смотрят на нас. Это всё равно, что славить пепел за то, что он не задушил тебя во сне.

– Пепел?! – Нелифор схватился за грудь, изображая смертельную обиду, но в его глазах прыгали весёлые искорки. – Это же поэзия, Макс! Ритуалы – это язык, на котором земля говорит с небом. А эти девушки… – он кивнул в сторону танцующих, чьи косы мелькали, как языки пламени. – Они как те самые звёзды: горят сейчас, чтобы потом их пепел удобрил новые ростки.

– Ростки идиотизма, – Макс фыркнул, наблюдая, как одна из «валькирий» споткнулась о сугроб и чуть не уронила в снег кувшин с вином. – Через час они перепьются медовухой и будут рвать друг другу волосы из-за парня с кривыми зубами. Вечный цикл.

– Цикл жизни! – Нелифор хлопнул в ладоши, поднимая вихрь снежинок. – А ты – как тот старый дуб: стоит, скрипит, всем недоволен, но корнями всё равно в землю врос. Без тебя скучно было бы.

– Дуб? – Максимилиан прищурился. – Дуб хотя бы полезен. Гниёт – грибы кормит. А я тут просто трачу время, пока ты играешь в шамана.

– О, великий философ! – Нелифор притворно поклонился. – Может, тогда подойдёшь к костру? А то лёд на твоём лице уже трещит, и я боюсь, что твой нос отвалится к ужину.

– Предпочту, чтобы он отвалился, чем слушать ещё твои сказки про «поэзию земли», – буркнул Макс, но всё же сделал шаг в сторону костра. Хотя бы затем, чтобы ветер не выл прямо в уши.

– Ты к людям относишься, как к говорящим муравейникам! – Нелифор ткнул пальцем в грудь Макса, будто хотел высечь искру из каменного сердца. – Ты шатаешься меж их домов, ломаешь кости ворам, но даже не видишь, как они дышат! Как их страхи шепчутся в темноте, как их молитвы вгрызаются в небо! Ты слеп, Макс. Слеп, глух и…

Максимилиан щёлкнул языком, прерывая поток слов, будто захлопывал крышку котла. Его взгляд, острый как зимний ветер, пронзил Нелифора:

– Люди молятся, чтобы скрыть страх. Танцуют, чтобы забыть, что завтра умрут. А ты веришь в их кукольный театр.

– Театр?! – Нелифор засмеялся горько. – Это не куклы, Макс. Они… чувствуют. Каждую секунду – огнём, болью, восторгом! Ты же давно променял сердце на каменюку.