Катерина Кант – Максимилиан (страница 12)

– Камень не ржавеет, – Макс повернулся к костру, наблюдая, как пламя пожирает дрова. – А теперь либо объясни, зачем мы здесь, либо замолчи. Я не стану слушать сказки про «огонь в груди» у существ, которые дрожат от собственной тени.

Нелифор вздохнул, словно ветер перед бурей, и промолвил:

– Они празднуют, что выжили. Как ты. Как я. Как все, кто боится признать: мы тоже часть этого безумия.

– Я выживаю, – Макс стиснул зубы, – а они устраивают карнавал.

– Звёздный Завет – это не праздник, Макс. Это когда люди тычут свечами в снег, чтобы вселенная заметила их! – Нелифор размахивал руками, будто рисовал в воздухе созвездия, а его голос звенел. – Они лепят из огня и страха узоры – точь-в-точь как те, что горят на небе. Мол, «посмотри на нас, космос, мы тут… копошимся»!

Максимилиан замер. Его брови взлетели так высоко, словно пытались сбежать с лица.

– Ты… – он задохнулся. – Ты всерьёз считаешь, что мёртвые звёзды смотрят на эти детские каракули?!

– Не смотрят, – Нелифор щёлкнул пальцами, и искра метнулась в темноту. – Но люди верят, что их крик долетает до тех, кто давно сгорел. Видишь стариков у костра? – он кивнул на фигуры в белом, чьи тени извивались, как змеи на раскалённых углях. – Это оракулы. Они читают пепел от звёзд и говорят толпе: «Не рыпайтесь, а то небо упадёт».

Макс посмотрел на узоры из фонарей. Оранжевые точки ползли по снегу, повторяя форму Сломанного Копья и Пьяной Совы – созвездий, которые он ненавидел ещё со времён академии.

– Гармония с природой… – он сгрёб горсть снега и раздавил её в ладони. – Они даже гармонично вырубить лес не могут. А ты веришь, что их жалкие огоньки – диалог с вечностью?

– Всё, что светит, – диалог, – Нелифор подмигнул, ловя на язык падающую снежинку. – Хотя бы с тем, как твоя башка звенит от их глупости.

Тишина повисла, густая и липкая, как смола. Лишь треск костра – будто кости ломали вдалеке – рвал её на клочья. Шёпот толпы, хруст снега под сапогами… Максимилиан впился взглядом в это безумие: люди, ползающие по снегу со свечами, как жуки-светляки, оракулы в белых саванах, чьи мантии хлестали по ветру, словно крылья мертвецов. Даже ему, с его каменным сердцем, это казалось… гипнотическим бредом.

– Всё. Я ухожу, – бросил он сквозь зубы, разворачиваясь так резко, что снег завизжал под каблуками. Его плащ взметнулся, как крыло ворона, готового к взлёту.

Нелифор вцепился ему в рукав:

– Куда?! Сейчас начнётся самое сочное! – его пальцы дрожали от азарта, глаза горели, как угли в кузнечном горне.

Толпа сгрудилась мотыльками у костра. Оракул в белом – высохший, как мумия – шагнул вперёд. Его тень, чудовищно растянутая, заслонила звёзды.

– Внемлите, сородичи мои! – провозгласил он, воздевая руки к звёздному небу. —Небеса разверзлись! Чёрная пасть глотает свет! Боги плюют на нас с высоты!

Толпа ахнула. Головы запрокинулись к небу, глаза метались меж звёзд – искали дыру, которой не было. Кто-то завыл. Ребёнок разревелся.

Максимилиан скривил губы. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска погребального жреца, дёрнулось в гримасе – смесь брезгливости и скуки. Пригнулся к Нелифору так, что тот почувствовал ледяное дыхание на шее:

– Чёрная дыра? – он ткнул пальцем в оракула. – Это у него в черепе дыра. Или у тебя.

Нелифор закатил глаза, сдавленно хрипя, словно подавился собственным смехом. Звуки растворялись в магической дымке – их силуэты мерцали, как мираж, неосязаемые для смертных, пялящихся на костёр.

– Они же думают, это «знамение»! – он щёлкнул пальцами, высекая искру. – А не шрамы от клыков Тьмы, грызущей край вселенной. Восхитительный бред!

– Верят, что око ночи – сыр, а тучи – божьи плевки. И ты их слушаешь.

Оракул тем временем рвал глотку:

– Конец близок! Гнев богов…

Максимилиан провёл рукой по лицу, будто стирал паутину. Плечи обвисли, словно под тяжестью тысячелетнего терпения. Он понял: это болото ритуалов засосёт его до утра. Нелифор уже вцепился в него когтями любопытства – теперь хоть взывай к праху предков.

– Боги давно сдохли от скуки, – Макс повернулся к лесу. – А я пойду туда, где не воют идиоты.

***

Максимилиан пригубил брагу – густую, как болотная жижа, – и лицо его скривилось, будто он лизнул ржавый гвоздь. Пена, липкая и назойливая, осталась на губах мерзким налётом, а горечь ударила в глотку, словно укус ядовитой змеи.

– Это… напиток богов? – он окинул кружку взглядом, которым обычно смотрел на трупы врагов. Резьба по дереву – пьяные медведи, пляшущие с крестьянами – казалась ему теперь пародией на саму жизнь.

Брагу лили из бочек, кривых, как горбы старух, грели в котлах над кострами. Дым, вонючий и сладковатый, висел над поляной, притворяясь «уютом». Макс выдохнул – казалось, даже воздух здесь пропитан глупостью.

– О, дикарская поэзия! – Нелифор втянул носом аромат, будто нюхал розы, а не перегар. – Где ещё найдёшь такую аутентичность? В наших подземных застенках?

– В помойных ямах, – Макс швырнул кружку на пень, покрытый мхом и плесенью. Дерево хрустнуло, будто кость. – Там та же «аутентичность», только без дурацких танцев.

Он рванул плащ, как занавес перед финальным актом, и шагнул в чащу. Туман, седой и плотный, обвил его, словно руки мертвеца, зовущего в глубь леса – туда, где гниют корни и молчат камни.

– Эй, куда ты? – встревоженно окликнул его Нелифор. Однако Максимилиан даже не обернулся.

Ломая замёрзшие ветви елей, Макс сорвал с себя чары невидимости – жестом, будто сдирал с кожи паука. Лицо, искажённое яростью, вспыхнуло в полумраке. Проклятие, вырвавшееся с его губ, повисло в воздухе ледяным шипом.

– Промёрз до костей в этой дыре. Ради чего? Чтоб смотреть, как полулюди трясут мохнатыми задами? Пить их блевотную жижу?! – его голос грохнул, как обвал в горном ущелье, разрывая тишину.

– Жижа, говорите? – женский голос прозвенел, словно клинок по стеклу. Рассвет, робко пробивавшийся сквозь тучи, замер.

Макс замедлил дыхание. Зрачки сузились, превратившись в щели. Рука скользнула к кинжалу – плавно, как змея под песком. Повернулся, целясь взглядом в темноту:

– Покажись. Или я вырежу тебя из этой ночи.

Перед Максимилианом стояло создание, хрупкое, как скелет зимней птицы. Волосы – ржавая медь, сплетённая в косы, будто верёвки. Глаза – два осколка летнего неба, вонзившиеся в него с любопытством, граничащим с безумием. Она напоминала лисёнка, вышедшего на охоту, не зная, что сама – добыча.

Макс моргнул, ожидая, что видение рассыплется в прах. Но нет – девчонка стояла, улыбаясь так, будто читала его мысли сквозь трещины в броне цинизма.

– Мы знакомы? – он впился взглядом в её черты, ища подвох. Что-то ёкнуло в глубине памяти – словно нож, застрявший в старых шрамах.

– Вряд ли, – ответила она. Голос звенел. Улыбка – шире, глаза – холоднее.

– Тогда зачем ты здесь? – Макс склонился, плащ взметнулся. – Не похоже, чтоб твои соплеменники любили гулять в тумане с рассветными призраками.

Девушка наклонила голову, будто рассматривала клинок у его пояса.

– А если я искала не их? – шепнула она, и слова обожгли, как спирт на ране.

Макс ощутил, как мышцы спины напряглись. Её уверенность пахла опасностью – сладковатой, как миндаль ядовитого ореха.

– Искала? – он шагнул ближе, тень накрыла её. – Мёртвые ищут. Живые – прячутся.

Она не отступила. Рассвет, кровавый и хриплый, пробился сквозь тучи, осветив шрам у её ключицы – старый, неровный, словно след от цепи. Девушка наклонила голову, будто слушала шепот ветра в своих косах. Улыбка растянулась, обнажив зубы.

– Может быть, я искала именно вас? – её голос прозвучал тише шороха падающего снега, но каждое слово впилось в кожу, как морозный ожог.

Она вскинула корзину, словно демонстрировала трофеи. Внутри – еловые лапы, чьи иглы торчали, как стрелы из раненого зверя, и шишки, чёрные, словно обугленные сердца. Снег на них не серебрился – лежал пеплом.

– Украшаю дом к празднику, – сказала она, гладя шишку пальцем. – Чтобы духи зимы не забыли путь к нашему очагу.

– Шишками? – Макс оскалился, будто услышал шутку. – Вы зовёте смерть, украшаясь её подачками?

Девушка широко раскрыла глаза, будто он спросил, дышит ли она:

– А вы разве не вешаете на дверь черепа врагов? Чтобы… напомнить гостям о гостеприимстве.

– Черепа врагов, – Макс щёлкнул клинком, вытаскивая его наполовину. Сталь завыла, как голодный зверь. – Вешаю на видном месте. Чтобы духи вашего калибра не забывали, куда ступать.

Девушка рассмеялась – звонко, как трескающийся лёд.

Максимилиан усмехнулся – коротко. Её радость, наивная и яркая, напомнила ему свечу в склепе: бесполезную, но упрямо горящую. Девушка скользнула между деревьями. Следы её ног тонули в снегу, будто лес пожирал доказательства её существования.

Он шагнул за ней, не понимая зачем. Ноги предали, вцепившись в следы, как псы в кровяной след. Почему не ушёл? В мыслях всплыл образ кресла у камина. Там ждал покой, пропитанный дымом и вином. Но здесь… снег хрустел под сапогами, как кости, а её силуэт манил, как пропасть под тонким льдом.

– Идиот, – прошипел он себе под нос, но продолжал идти. Ветер нёс её смех – хрустальный, но с осколками стали внутри.

«Бросить её и уйти?» – мысль впилась в сознание, как шип. Но следом – тихий вой тревоги: «Она сгинет здесь. Лес сожрёт её заживо, даже не подавившись».