Катажина Грохоля – Хрустальный ангел (страница 45)
А потом смотрела на отца, гладила его по лицу и говорила:
– Знаю, что мы этого сделать не в состоянии, извините, что я вам об этом сказала, не хотела вас заставить переживать, я действительно это понимаю, извините, папочка, простишь меня? Я бы хотела, чтобы у тебя был новый свитер, я видела такой прекрасный у Гуччи, как только я стану богатой, то куплю тебе…
Посмотри, у твоего вытертые локти, так мне неприятно, что я думаю только о себе. Лучше, чтобы ты маме купил новую куртку… прости.
И быстренько выбегала из комнаты, украдкой вытирая слезы, и не так уж украдкой, чтобы отец этого не видел.
Она не должна была долго ждать результатов.
Она лежала в кровати и слышала повышенный голос мамы:
– Балуешь ты ее.
И голос отца:
– Ну, этот ребенок думает о нас, не о себе. А теперь такие времена, что она не может быть хуже других! Она не просила ничего для себя, она просто переживает. Ты несправедливо к ней относишься. Она разговаривала со мной о куртке для тебя!
– Мне не нужна никакая куртка, – отвечала мать.
– Но ей нужны эти брюки…
Целый класс ездит, а она нет? Как она может так жить, бедненькая наша…
Мы должны поставить сателитарную антенну, там есть программы, по которым ее учительница задает им вопросы, а она стыдится сказать, что мы не в состоянии… Любимая наша девочка…
Иза действительно была любимым ребенком.
Никогда ничего не хотела для себя, всегда сначала думала о них, ей за это полагалась награда, хорошее поведение и хорошие привычки нужно умело обозначать.
И отец, тронутый тем, что у него такая хорошая дочка, высыпал последние гроши, и у Изы было все, что она хотела.
Это было так просто.
С подружками было немного сложнее, они завидовали ей. Но было достаточно, чтобы она восхитилась кем-то в естественной пылкой манере:
– Беата, как я тебе завидую, видели, какой у нее почерк!
Или:
– Ой, Крыся, сколько бы я дала, чтобы выглядеть в этом платье, как ты.
Или:
– Маженка, уму непостижимо, что ты это умеешь, а я такая тупица!
Все это для того, чтобы ее срочно полюбили и захотели с ней подружиться.
С коллегами было проще. Достаточно было сказать:
– Ты действительно понимаешь это? Объясни мне, пожалуйста…
Или:
– Я видела тебя на беговой дорожке… это потрясающе, ты так бегаешь…
Или просто удивиться:
– Правда? – сказать с глубоким убеждением, а потом только делать вид, что она слушает, от этого они больше всего млели.
Вообще Иза всегда знала один принцип, и тут она побила всех знатоков проблемы, она знала, что чем меньше женщина говорит, тем интереснее она для окружающих. Она не знала всех психологических механизмов, не знала, что мужчина, глядя на женщину, смотрящую ему в глаза, считает, что разговаривает с женщиной умной, светлой, доброй, интеллигентной, сексуальной и таинственной, потому что ее такой хотят видеть.
Она не знала этого, но чувствовала с невероятной интуицией.
Иза запланировала свою жизнь уже в начальной школе. Во всяком случае, знала, кем она не хочет стать.
Она не хотела быть медсестрой, как ее мать, которая целую свою жизнь посвятила этой работе и ничего с нее не имела, ничего, кроме тысячи двести злотых и ночных дежурств, усталости и отсутствия дома, и всегда у нее было что-то более важное, чем она, Иза, так как мать могла даже носить бульон в больницу, потому что там Бася, или Мася, или Срася приходит в себя после операции. У нее не было инстинкта самосохранения, и она не умела позаботиться о своих интересах, потому что никогда не брала денег, даже когда делала уколы всяким соседкам или прививала их детей против гриппа, или против желтухи, мужа кого-нибудь из них, иначе ему нужно было идти в больницу. Этого Иза не понимала, мама, если бы хотела, заработала бы значительно больше. И мама не хотела уходить в частную клинику, предпочитала работать в больнице, что Изе казалось глупо, ах как глупо!
Итак, Иза знала, что вот такой она не будет. Она не станет идиоткой, которая будет посвящать себя кому-то или чему-то, так как это ничего хорошего не даст. Также она знала, что никогда не будет бухгалтером. Ее отец был бухгалтером. Он сидел вечерами и ковырялся в этих цифрах, он занимался бухгалтерией нескольких предприятий и от каждого получал по пятьсот злотых и ни на что не имел времени, поэтому она точно не хотела стать бухгалтером. По правде сказать, ее вообще не интересовала тяжелая работа, и она весьма за это себя хвалила. Не намеревалась жить, как большинство людей, и говорила об этом с гордостью.
– Увидите еще, будете мной гордиться, – она смотрела на своих измученных родителей и знала, что ее жизнь будет выглядеть абсолютно по-другому.
– Что мы сделали не так? – услышала она однажды слова мамы, когда та вернулась с дежурства после второй смены и сидела с отцом в кухне поздним вечером за чаем. Вот она не собиралась сидеть со своим мужем в кухне. Родители почти что никуда не ходили, единственно, какие-то дурацкие именины каких-то соседей, или маму приглашали коллеги на домашние пирожки. Тоже мне радость! Иногда ходили в кино. Они словно целую жизнь были стариками.
Она, конечно же, без сомнения, их любила, они дали ей хороший пример для жизни, как она жить не должна – это ценно!
На первые деньги, которые заработала в шестнадцать лет, позируя для рекламы колготок, она купила им большой цветной телевизор. Думала, что они обрадуются, но они уж так сильно не обрадовались. А ведь она думала о них, правда? Могла все эти деньги оставить себе, это было больше восьми тысяч – огромная сумма. Но Иза желала купить телевизор и еще инвестировать в свое будущее. Сдала срочный курс для моделей, купила брендовые шмотки, которые подчеркивали ее красоту, и тут же записалась на дополнительные курсы английского, которые сама оплатила.
Отец очень гордился ею, мама меньше. Потому что она должна была идти по ее следам, не так, что ли?
Сейчас ее взяли моделью, несмотря на ее тридцать. Английским она владела хорошо и была интеллектуальнее многих, кого знала. Она была после развода, который обеспечил ей квартиру и долю в доходах фирмы мужа в течение трех лет, у нее была шикарная машина и перспективы. Теперь она могла наконец-то начать жить.
Когда она посещала родителей, то радовалась как ребенок, она всегда приносила сумку, переполненную подарками. Для матери всегда привозила первосортную одежду из дорогих английских магазинов. Для отца всякие мелочи, всегда фирменные. Но он даже не так уж радовался ручке с вечным пером, которую она купила в дорогущем магазине. И она не видела маму в тех платьях, которые она ей привозила и о которых мечтала каждая женщина. И никогда мама не ходила с сумкой от Прада, потрясающего малинового цвета, которую она, Иза, буквально оторвала от себя.
Все это должно было быть по-другому, они должны были бы ею гордиться и наконец-то ее похвалить, признаться, что ошибались: «Дочка, мы были не правы», и это бы было для нее бальзамом на сердце. Ведь у нее была такая жизнь, о которой мечтают тысячи женщин!
Но она не дождалась. Ну что же, видно, узость кругозора родителей не позволяла им одобрять ее поступки. Когда она заработала в Париже первые большие деньги, она их вложила в поездку на Таиланд. Аж скривилась при воспоминании об этом: она с гордостью положила на стол авиабилеты, а они посмотрели друг на друга, не веря собственным глазам, а отец сказал, что у него, кажется, кончился паспорт, так и сказал: «У меня срок паспорта истек», словно это был повод не радоваться такому подарку.
А потом мама спросила, а она тоже с ними поедет?
Ведь она не для себя сделала подарок, а только для них. И она, Иза, не могла себе позволить никакого отпуска.
Но мама тоже не могла себе позволить три недели отпуска. Неужели после стольких лет работы не могла попросить неделю за свой счет! И не поехали, и она должна была вернуть эту путевку и потерять десять процентов.
Деньги накрылись, но то, что они отказались от такого замечательного подарка, она им простить не может!
Они как бы радовались ее успехам, только эта радость была черной.
– Вы что, не радуетесь? – показывала она свой снимок на обложке журнала «Вог».
– Конечно радуемся, – кивали они и изображали энтузиазм.
Но притворялись они плохо. Их глаза были переполнены беспокойством.
Только надо признать, что Ендрека они приняли сразу, а она думала, что будут проблемы. Не знала почему. И только потом додумалась, что и мать, и отец только тогда видели в ней женщину, когда какой-то мужчина был рядом с ней навсегда. Так, будто бы мужчина свидетельствовал о том, кем является женщина. А ведь мужчины сходили по ней с ума всегда.
Иза усмехнулась. В седьмом классе один там перерезал себе вены, когда она ему сказала, что никогда-преникогда она рядом с ним не будет сидеть. Идиот! Потом надевал одежду только с длинным рукавом, потому что покалечился, ему наложили швы, но в школе все знали, что это из-за нее.
Ендрек был другой, не такой, как все, он смог ее постичь, понять.
Сначала думала, что это потрясающе – иметь рядом с собой мужчину, который решает, не позволяет себе лишнего, является личностью. Думала, что ощутит с ним чувство безопасности, а обрела вечную скуку.
А ведь так было хорошо в первый месяц. Везде ездили, играли, танцевали в ночных клубах. Если ей зимой не хватало солнца, он брал ее с собой в Марокко или на Канарские острова. А потом опустился, как старый дед.