Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 22)
Боюсь, что без Вашего ближайшего участия, мне не справиться с данной задачей. Во всяком случае мне очень важно знать, в какой момент Вам возможно будет сюда приехать для окончательного завершения обсуждавшегося Вами со мной дела – передачи папиного архива Государственному Русскому музею. Я настаиваю на Вашем присутствии, дорогой Василий Алексеевич, ибо лишь в таком случае передача эта получит должную стройность и логичность. Знаю, что того же желают мой брат и сестра и желал бы наш отец, если бы был жив. Очень буду Вам признательна, если Вы напишете, в какой момент Вам будет возможно меня посетить. Я до августа, во всяком случае, буду в Париже… Искренне уважающая Вас А. Черкесова».
Мы не любили торопиться с решением тех или иных вопросов, тем более «архивных», – могут подождать! Только через месяц я смог ответить на письмо А. Черкесовой: «Дорогая Анна Александровна! Рад сообщить Вам о том, что имеется решение о приобретении архива А.Н. Бенуа. Документы на мой выезд в Париж поданы на оформление. Вы мне писали, что до августа будете в Париже. К сожалению в июле месяце, а может быть и в начале августа документы оформить не успеют. Министерство культуры СССР рекомендовало планировать мой приезд к Вам на сентябрь месяц. Вернее, где-то после 5 или 10 сентября. Во всяком случае, уже к концу октября – началу ноября я должен быть в Ленинграде. Значит практически Вы можете располагать временем примерно с 5 сентября по 15–20 октября. Я прошу Вас сообщить мне, когда для Вас удобнее всего приурочить мой приезд в указанный отрезок времени. Было бы хорошо, если бы время, выбранное Вами, было бы удобно и для Ю. П. Анненкова, т. к. есть решение на приобретение его произведений тоже. Если Вам удобно и не трудно, я прошу Вас созвониться с ним и договориться о времени моего приезда, с тем, чтобы оно и для него было приемлемым. Конечно, я очень рад, что этот вопрос, наконец, решился и архивы А. Н. Бенуа будут в Русском музее. Всего Вам доброго и напишите мне сразу. Ваш В. Пушкарев».
В начале августа 1967 года я получил ответ от А. А. Черкесовой: «Дорогой Василий Алексеевич. Спасибо за письмо с хорошими новостями! Надеюсь, что с Вашим содействием дело Архива получит достойное его завершение и очень благодарю Вас за все Вами уже предпринятое в этом направлении. Очень важно, однако, определить срок нашего свидания на период, когда я буду безвыездно в Париже, что произойдет не ранее второй половины октября. До этого срока я должна подвергнуться очень строгому курсу лечения в связи с ухудшившимся состоянием моего бедренного сустава, причиняющего мне большие страдания. На это уйдет весь август месяц, – в сентябре же и до середины октября я буду на юге Франции, где буду лечиться теплыми морскими ваннами в надежде, что наступит то улучшение моего состояния, которое вернет мне утерянные силы. Так что, дорогой Василий Алексеевич, я думаю, что для Вас вторая половина октября будет наиболее удобной для поездки в Париж, судя по тому, что Вы пишете. Что касается Ю. П. Анненкова, то я постараюся на ближайших днях с ним снестись и выяснить, удобны ли и для него вышеуказанные сроки. Очень радуюсь нашей встрече. Думаю, что все удастся наилучшим образом наладить. Желаю Вам и Вашим как можно лучше провести лето, а также полного благополучия и доброго здоровья. Ваша А. Черкесова».
Моя очередная поездка в Париж, однако, состоялась только в конце января – начале февраля 1968 года.
Итак, «не один месяц» уже прошел, а по моем прибытии в Париж встали опять те же организационные и другие вопросы, которые должны были бы быть уже решены.
Что делали сотрудники «Новоэкспорта» целый год, осталось загадкой. Однако ждать было нечего и я несколько дней подряд, надев рабочий халат, по мере сил и возможностей систематизировал архивные материалы. Когда дело несколько продвинулось, я приехал к А. А. Черкесовой-Бенуа с двумя сотрудниками «Новоэкспорта», которые осмотрели весь архив, прикинули, сколько нужно упаковочных ящиков, и снова обещали провести все формальности только к апрелю-маю. Советник посольства по культуре, давший в прошлом году согласие переправить все материалы дипломатической почтой, после беседы в «Новоэкспорте» отказался от своего обещания ввиду большого риска. Все снова повисло на волоске, и пребывание мое здесь могло оказаться безрезультатным уже второй раз. К счастью в посольстве оказались министр культуры СССР Е. А. Фурцева, которая вместе с начальником ИЗО министерства Тимошиным возвращалась из Туниса. Советник посольства по культуре Аркадий Николаевич Казанский договорился с нею, что все материалы архива Бенуа и портреты работы Анненкова будут оплачены через посольство и оно же перешлет их в Союз. Словом, состоялось, так сказать, принципиальное решение, положившее конец волоките «Новоэкспорта». А как это будет выглядеть на практике, пока не ясно. Скорее всего опять придется уезжать с пустыми руками… Так, конечно, и случилось, но зато я увидел роскошный отель, в котором останавливались Фурцева и Тимошин, а потом мы возвращались в Отечество одним самолетом, хотя опять же они в первом классе, а я в обычном. Но в воздухе, кажется, трясет одинаково, что в первом, что в обычном классах. А уже на родном аэродроме в Шереметьево встречали две машины, но ни я, ни мой чемоданчик не поместились: у начальства слишком много оказалось багажа и встречающих. Какой-то холуй из встречавших сказал, чтобы я «добирался до Москвы как мне угодно».
А в ноябре 1968 года состоялась еще одна бесплодная командировка в Париж. У Анны Александровны сильно заболел психически ее сын, и мне сказали, что она не сможет даже принять меня, пока не устроит сына в психиатрическую лечебницу, а это оказалось сложно и пройдет, пожалуй, не один месяц.
Вот и случилось, что деньги на приобретение архива, наконец, перевели из Москвы, но их расходовать не придется, так как архивы получить сейчас невозможно.
Командировка короткая – всего пять дней, но я даром время не терял. Посетил несколько коллекционеров, встретился с Анненковым и получил от А. К. Ларионовой 46 набросков и рисунков Натальи Гончаровой для Русского музея. Созвонился с Валентином Платоновичем Зубовым, основателем Института Истории искусства в Петрограде. Ему уже более 90 лет, живет в пригороде Парижа. Несколько позже он прислал в подарок мне интереснейшую книгу «Карлик фаворита. История жизни Ивана Андреевича Якубовского, карлика Светлейшего Князя Платона Александровича Зубова, писанная им самим» (Мюнхен, 1968).
В зале Друо наши торгуют иконами. Весь зал забит ими – это XVIII–XIX век. Зрелище грустное, обидно смотреть на это. И доход, вероятно, копеечный, а торгуем все же национальным достоянием и никто не краснеет!
Опять за архивами Бенуа я приехал уже в конце октября – начале ноября 1969 года. Вот так: в 1963-м начали договариваться, а в 1969-м, наконец, кажется, должна завершиться эта эпопея!
Почти семь лет волокиты! Анна Александровна состариться успела и теперь по состоянию здоровья может принимать меня только с двух часо дня. Разобрали с ней вместе около 200 рисунков и набросков по странам и местам, где они были сделаны. На второй день тоже разбирали рисунки и акварели. Рисунков и набросков оказалось около 240, а акварелей не менее сотни. Это она передает музею вместе с архивами, хотя в договор это не входило. Если расценить рисунки и наброски самым скромным образом по 10 рублей (или по 50 франков), то их наберется на 17 тысяч франков. А если каждую акварель расценить только по 50 рублей (или по 250 франков), то это получается еще 25 тысяч франков. Тогда наш инвалютный рубль стоил 5 франков. Одно это художественное наследие замечательного мастера стоило по тогдашним ценам более половины договорной стоимости всего архива.
С помощью одного толкового парня, которого выделило мне посольство, архив упаковался в течение пяти дней в нежилой комнате, где он был сосредоточен, и три дня понадобилось, чтобы разобрать рисунки, наброски и акварели и составить документацию на художественные произведения и на архив. Это – акты приема всего этого богатства от А. А. Черкесовой-Бенуа, акты передачи в посольство для отправки, договор купли-продажи и другая документация. В последнем итоге акварелей мы получили не 100, а 180 листов. Весь архив в больших картонных коробках (а рисунки и акварели в папках) был перевезен двумя рейсами микроавтобуса в посольство и положен на бетонный пол в каком-то подсобном помещении. Эпопея таким образом закончилась благополучно, если не считать того, что приходилось буквально «выбивать» решение всех мелочей у нашего посольства. Но это уже, видимо, издержки системы и сотрудники посольства вряд ли в этом виноваты.
Через некоторое время архив прибыл в Русский музей, и здесь началась длительная и кропотливая работа по его систематизации и введению в научный оборот. Прибывший материал объединился с уже имевшимся в Русском музее архивом А.Н.Бенуа, образовав таким образом научный центр по изучению художественной, научной и общественной деятельности как самого Александра Николаевича Бенуа, так и его эпохи.
Февраль 1992
Юрий Анненков
Впервые я встретился с Юрием Павловичем Анненковым 17 февраля 1967 года в 16 часов в его мастерской на 31 bis rue Campagne-Premibre в Париже. Столь точная дата зафиксирована в моем кратком дневнике – маленькой записной книжке. Это была моя вторая поездка во Францию. Направляя в командировку, Министерство культуры СССР поставило передо мной две основные задачи: ознакомление с архивом А. Н. Бенуа и переговоры с дочерью художника на предмет приобретения архива для Русского музея и посещение художника Ю.П.Анненкова, составление списков его произведений на предмет их возможного приобретения. Собственно, предварительный список был уже известен – это портретные рисунки карандашом или тушью партийных, государственных или общественных деятелей, исполненные художником в начале 1920-х годов. В списке было 26 портретов. Среди этих рисунков были, конечно, портреты и отъявленных «врагов народа», и менее отъявленных – таких как Тухачевский, Енукидзе, Зоф и другие. Перед отъездом я получил инструкцию в ЦК КПСС от В. М. Полевого – заклятых врагов не брать, а менее заклятых уже можно было.