Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 16)
В 1966 году Ян Крыж издает в Праге монографию о Филонове. Наряду с произведениями, находившимися на временном хранении в Русском музее и которые брала к себе домой Евдокия Николаевна (теперь уже ясно – для фотографирования), в монографии были воспроизведены и картины, принадлежащие Русскому музею. Вашего покорного слугу призвали в Ленинградский обком КПСС на ковер к т. Александрову Г. А. (впоследствии был заместителем министра культуры РСФСР), и началась выволочка! Кто разрешил воспроизводить крамолу? В результате частых вызовов в обком у меня выработался «условный рефлекс», и я всегда знал или по крайней мере предчувствовал, по какому поводу меня призывают. На этот раз я знал. Внимательно перелистав монографию, увидел, что вещи Русского Музея напечатаны в ней плохо, они не четки по контурам и бледны по краскам. Меня вдруг осенила мысль: да ведь они печатались со слайдов, снятых с репродукций, а не с оригиналов. А вещи, принадлежавшие Евдокии Николаевне, напечатаны хорошо – ярко и четко по контурам. Значит, они печатались со слайдов, снятых с оригиналов. Прихватив с собой монографию, я и явился в отдел культуры обкома. И уже на первый окрик («кто разрешил?!») изложил свою «теорию», показывая картинки. Аргументы оказались убедительными, и начальство поверило, что я говорю сущую правду. Эта «маленькая хитрость» сработала, хотя я до сих пор не знаю, существуют ли или существовали ли репродукции с картин Филонова, которые послужили бы «оригиналом» для монографии Яна Крыжа.
А вот в следующем, 1967 году, персональная выставка Филонова в Новосибирске обернулась для директора музея Академгородка… потерей кресла. И всё-таки… И всё-таки неймется! Пражская монография Филонова навела меня на мысль организовать большую выставку его работ и показать её в Париже, Лондоне, Амстердаме, Брюсселе, Риме, в других городах Европы и закончить это годовое турне в Америке – Вашингтоне и Нью-Йорке. Выставка должна сопровождаться репродукциями, открытками, другими изданиями. Доходы в валюте от выставки и продажи печатных изданий поступают в СССР. Задумывалось так: каждый город знает, что в Америке будут проданы на аукционе только две картины Филонова, но какие именно, никто не знает. Это вызывает рекламу, ажиотаж, суждения в печати. Для Запада Филонов – открытие века. Короче – полный триумф и художника, и Русского музея. Везде все расходы по страховке, транспортировке и другие берет на себя «проклятая буржуазия».
Но… Как это осуществить, куда податься? Я беру монографию Яна Крыжа и еду в Москву, к доктору Арманду Хаммеру. Он тогда увлекался показом выставок из Эрмитажа и Русского музея. В гостинице «Националь» в его номере мы садимся на диван рядом, плотно друг к другу, как отъявленные шпионы и заговорщики. Хаммер включает на полную катушку телевизор, машет рукой – теперь говорите. Я подробно излагаю ему идею выставки и, показывая картинки, монографии, рассказываю о мировом значении искусства Филонова. Сенсация – и Хаммер в центре событий! Немного помолчав, он спрашивает: кто разрешит? Демичев? Я, не произнося фамилии, отрицательно качаю головой, «Брежнев?» – спрашивает он. Я утвердительно киваю, опять же не произнося фамилии. Кардинальный вопрос был решен. После этого пошла более спокойная беседа о предстоящей выставке, о творчестве Филонова, о финансовых соображениях. Я оставил ему монографию и уже в новом здании гостиницы мы пообедали, заплатив по трешке за «шведский стол». Увы, эта «большая хитрость» так и осталась неосуществленной. Как ни заманчива слава, а бизнес должен быть гарантирован!
Вероятно, где-то в конце 1960-х годов я познакомился с Г. Д. Костаки – крупнейшим коллекционером русского и советского авангарда. Он в это время покупал у Евдокии Николаевны несколько картин Филонова, одна из которых – «Головы (Симфония Шостаковича)» 1927 года находится сейчас в Третьяковской галерее.
Когда я бывал у него на квартире в Москве и просматривал удивительную по обширности и подбору качественных произведений коллекцию, он постоянно жаловался на то, что не разрешают показывать её на выставках, и выражал желание подарить Русскому музею некоторые вещи с условием, что они будут выставлены в постоянной экспозиции. Выставлять «несколько» и наверняка после этого быть изгнанным из Русского музея не было резона. И я предложил ему подарить всю коллекцию музею, перевезти её в Ленинград, подготовить и напечатать каталог, развернуть выставку и все это проделать в строжайшей тайне. Когда все будет готово, открыть выставку и дать рекламу. Я понимал, что, если бы это осуществилось, меня на второй же день выгнали бы из Русского музея. Но дело было бы сделано: богатейшая коллекция русского и советского авангарда Костаки, соединенная с ещё более богатой коллекцией картин Русского музея, сделала бы музей мировым центром по изучению и пропаганде этого уникального исторического и художественного явления, порожденного предреволюционным и революционным временем, временем, от которого мы ведем теперь отсчет нового развития человечества.
Костаки не отрицал такой возможности, хотя наивность этого (как и предыдущего) плана очевидна, особенно теперь. Ну а что было делать? Хоть помечтать масштабно и с удовольствием, – и то уже казалось каким-то движением вперед!
Я рассказал об этих нескольких эпизодах для того, чтобы показать, как трудно и с какими невероятными зигзагами пробивалась дорога к настоящей выставке, к настоящему торжеству и признанию художника. Ещё маленькая деталь. Филонов, как известно, не продавал своих картин, они все должны были принадлежать Советскому государству и образовать музей аналитического искусства – отдельный музей Филонова. Но все же каким-то образом за границей оказалось несколько его произведений. Я не изучал специально этого вопроса. Думаю, что главными «виновниками» здесь являются частные владельцы и коллекционеры. Однако, как известно, всегда находятся и любители поживиться за чужой счет. Они окружали и доверчивую Евдокию Николаевну. В последний период её жизни к ней втерлась в доверие искусствовед Гудкина[171] и под видом написания монографии о Филонове выкрала у неё 5–7 вещей, которые ушли за границу. Состоялось расследование, Гудкина была осуждена, теперь, наверное, уже давно на свободе, а вещи утрачены навсегда. Некоторые из них теперь находятся в собрании Людвига (ФРГ).
Второй случай более странный. В Париже, в центре Помпиду, оказалось восемь рисунков Филонова. Они опубликованы во французском журнале «Cahier d’Art» за 1983 год. Такие же точно рисунки, с небольшими отклонениями, находятся и в Русском музее. Для творческого метода Филонова копии своих работ исключены. Значит, где-то оригиналы, а где-то подделки. Западное искусствоведение очень и очень неплохо знает творчество наших художников авангарда, теперь уже и творчество Филонова. И приобретение сразу восьми подделок в центре Помпиду вряд ли возможно. Значит, у нас в Русском музее кто-то имел допуск к произведениям Филонова при директоре Новожиловой, которая лично контролировала посещение фондов, сделал копии и подменил ими оригиналы. Меня удивляет, что этот случай стараются замять всеми способами. А между тем при современных технических возможностях экспертиза может точно ответить на все вопросы.
И последнее. Открытие выставки произведений Филонова – такое важное событие не только в истории нашего, отечественного искусства, но и мирового. Однако на открытии я не встретил ни одного представителя органов, руководящих культурой. Странно. Гораздо менее заметные вернисажи собирают целый руководящий иконостас.
Увидеть Париж ииии…
В Париже Василию Пушкарёву удалось побывать несколько раз – в 1960-х! А в 1990-е он опубликовал несколько статей с воспоминаниями об этих поездках с общим заголовком «Мои командировки в Париж»[172] Первые фрагменты этих воспоминаний Пушкарёв написал в январе 1992 года – всего через год, после того как прекратила свою деятельность Комиссия по выезду за границу, а значит возможность увидеть любую страну мира – пусть даже чисто теоретически – появилась у каждого. Для граждан постсоветского пространства 1990-х Париж все ещё оставался экзотикой – манящей и труднодоступной. Воспоминания Пушкарёва читались на одном дыхании – ведь, кроме всего прочего, на их страницах мелькали фамилии Бенуа, Серебряковой, Анненкова, Шагала….
Авторство знаменитой фразы «Увидеть Париж и умереть!» приписывают советскому писателю Илье Эренбургу, в общей сложности прожившему во Франции 20 лет. Уехав во Францию ещё в 1920-х, в СССР он вернулся только в 1940 году. В 1950-х годах Эренбург, горячий поклонник авангарда, сделал многое для того, чтобы в Москве состоялась выставка его друга юности – к тому времени уже знаменитого на весь мир и многие годы запрещенного в СССР Пабло Пикассо. В отношении же Парижа советским людям писателю приходилось верить на слово. В 1931 году в Москве была издана книга Эренбурга «Мой Париж», в которой были не только его размышления о городе, но и собственноручно сделанные фото – лавочники, скамейки, старики, художники. Узнать о парижских скамейках и прочих вещах, о которых писал Эренбург, большая часть населения Советского Союза могла только из книг. Выезд за границу для советских граждан был многие годы серьезно ограничен. Увидеть своими глазами Париж, а также Лондон, Прагу или Хельсинки (в общем, любой несоветский город) вплоть до 1955 года можно было, только оказавшись там в составе делегации или в командировке.