Кассиан Тихий – Шепот из глубины (страница 2)

Я посмотрел на плиту. В тусклом свете лампы мне показалось, что существа на барельефе чуть изменили свои позы. Теперь они смотрели не в бездну. Они смотрели на нас.

И тогда я впервые в своей жизни услышал голос, который не мог исходить от человеческого горла. Он раздался прямо у меня в черепе, шелестящий, как чешуя змеи, и древний, как само ядро нашей планеты:

«Ты принес инструменты, смертный. Хорошо. Измерь же мою геометрию. Узнай, как бесконечна моя форма. А потом… открой дверь».

В этот момент керосиновая лампа в руке Уорда лопнула, заливая нас керосином и осколками, и мы погрузились во тьму. Но тьма эта была не черной. Она была фиолетовой, и в ней светились прожилки на стенах, пульсируя в такт тому страшному сердцебиению, которое становилось все громче, все настойчивее.

… (Далее в рукописи следуют страницы, посвященные попыткам использовать теодолит для измерения искажающегося пространства подвала, описаниям снов, в которых профессор Уинтроп видел циклопические города на дне океана, и постепенному осознанию, что он и Амхерст Уорд больше не являются хозяевами своей воли, а лишь придатками к воле Того-Кто-Ждет-Под-Фундаментом).

Глава 2. Раскопки

На пятый день я решился. Рациональный ум, который всегда был моей единственной опорой, предал меня, встав на сторону безумия. Я уже не хотел запечатать плиту. Я хотел докопаться до сути. Мне нужно было увидеть источник этого ритма.

В сарае я нашел лопаты, ломы и даже старый паровой экскаватор, который Уорд-старший использовал для дренажных работ. Мы с Амхерстом (лицо его к тому времени приобрело постоянное выражение экстатического ужаса) начали копать в углу подвала, где трещина в полу была самой широкой.

Мы копали двое суток без сна. Вода из-под грунта не выступала. Вместо воды из стенок траншеи сочилась густая, вязкая субстанция цвета слоновой кости, издававшая запах, смесь мускуса и фиалок. Этот запах кружил голову, но мы не могли остановиться. Наши тела двигались как заводные куклы, когда лопаты скрежетали о нечто, что не было ни камнем, ни металлом.

Мы наткнулись на него на глубине тридцати футов.

Это был не скелет. Это было сплетение. Огромная сеть из известковых трубок, каждая толщиной с руку взрослого мужчины, уходила в стороны и вглубь, образуя структуру, напоминающую кровеносную систему планеты. Трубки пульсировали. Когда я прикоснулся к одной из них, она сжалась, и по всей сети пробежала волна дрожи.

– Мы нашли его нерв, – прошептал Уорд, опускаясь на колени. Его глаза светились в темноте неестественным зеленым светом. – Мы нашли путь к нему.

Я поднял лом. Я хотел разрубить эту мерзкую жилу. Но рука моя не послушалась. Лом замер в воздухе, а затем, повинуясь чужой воле, опустился. Я начал не разрушать, а высвобождать сплетение, освобождая его от осыпающейся породы.

И тут плита в стене подвала, которую мы оставили наверху, рухнула.

Земля содрогнулась. Я услышал, как рушатся перекрытия старого дома, как лопаются стекла в окнах, как трещина, подобно черной молнии, прошла от фундамента до самого чердака. Сквозь грохот я различил голос Уорда, который не кричал от страха. Он смеялся.

– Оно идет! – вопил он, раздирая в кровь лицо ногтями. – Оно идет из глубин! Оно не спящий бог, профессор! Оно – зародыш! А мы – акушеры!

Я бросил лопату и бросился наверх, перепрыгивая через провалы, в которых уже виднелись пульсирующие трубки. Выбравшись в сад, я обернулся. Особняк Уорда, простоявший более ста лет, складывался в себя, как карточный домик. Но он не падал наружу. Он оседал. Стены втягивались в землю, крыша проваливалась внутрь, словно под домом разверзлась гигантская пасть.

Из провала повалил пар. И в этом пару, на секунду, я увидел оно. Это была не тень и не форма. Это был цвет. Цвет, которого нет в спектре, пронзительный, зовущий, невыносимо прекрасный. Он лился из глубины, превращая землю в студень, а камни – в пар. И я понял, что все мои геологические познания – лишь детский лепет перед лицом той истины, что наша планета – всего лишь яйцо, и скорлупа его истончилась.

Я побежал. Я бежал через лес, не разбирая дороги, слыша за спиной, как ломаются деревья, втягиваемые в ту же гигантскую воронку, как корчится в агонии почва. Я бежал до тех пор, пока не упал без сил на железнодорожную насыпь.

Глава 3. Кровь и чернила

Я не вернулся в Бостон сразу. Три дня я бродил по лесам Гримдена, избегая людей, прячась в заброшенных амбарах, ибо понимал: то, что я видел, сделало меня не просто свидетелем, но частью произошедшего. Пульсация в моей правой руке не прекращалась ни на минуту. Более того, рисунок вздувшихся вен распространился выше локтя, и кожа на предплечье приобрела странный перламутровый оттенок, словно под ней начала формироваться та самая известковая субстанция, что покрывала стены подвала.

Я пытался вести дневник. Но едва перо касалось бумаги, пальцы выводили не те слова, что я задумывал. Они выводили символы. Те самые. С плиты.

На третью ночь, сидя в стогу прелой соломы, я наконец смог взять себя в руки настолько, чтобы записать события предыдущих дней. Но когда я перечитал написанное при свете украденного фонаря, кровь застыла в моих жилах. Между строк, под моим собственным почерком, проступили другие слова, выведенные бледным, словно светящимся составом:

«Ты думал, что спасаешься. Но ты бежишь в нужном направлении. Мы приведём тебя домой».

Я вырвал страницу и сжёг её. Но пламя было зелёного цвета, и от него пахло фиалками.

На рассвете я всё же добрался до железнодорожной станции в Салеме. Сердце моё колотилось в такт тому подземному ритму, который теперь, казалось, пульсировал в каждом камне мостовой, в каждом деревянном шпале. Я купил билет до Бостона, стараясь не смотреть в глаза кассиру. Но когда он протянул мне сдачу, наши пальцы соприкоснулись, и я увидел.

Это было не видение в привычном смысле. Это было знание, вторгшееся в мой мозг помимо органов чувств. Я узнал, что этот человек, невзрачный клерк с усами, трижды за последний год ездил в Гримден. Я узнал, что в его домашнем кабинете хранится копия той самой плиты, отлитая из гипса. Я узнал, что он – один из них.

Он посмотрел на меня. Его зрачки на мгновение вытянулись вертикально, как у кошки, а затем снова стали круглыми.

– Счастливого пути, профессор, – сказал он. – Ваше место теперь не здесь.

Я выбежал на перрон, не взяв сдачи. Поезд уже трогался, и я вскочил на подножку, едва не сорвавшись под колёса. В купе я забился в угол и просидел так весь путь, сжимая в кармане кольт и чувствуя, как под кожей руки что-то медленно, неумолимо перестраивает мои ткани.

В Бостоне я не пошёл в университет. Я не пошёл к полиции. Я пошёл домой, заколотил окна и двери и сел писать этот отчёт. Но теперь, когда я пишу эти строки, я понимаю, что делаю это не ради предостережения человечества. Я делаю это потому, что мне приказано.

Голос в моей голове стал отчётливее. Он больше не шелестел – он звучал ровно и холодно, как голос лектора, читающего лекцию студентам.

«Ты был избран не случайно, Элиот. Твоя наука – лишь прикрытие. Твой дед, Эндрю Уинтроп, был среди тех, кто заложил первый камень Гарвардской обсерватории. Он знал. Он принёс клятву. И теперь ты возвращаешь долг».

Я не верил. Я бросился к семейному архиву, который хранился в кожаном саквояже под кроватью. Среди писем и завещаний я нашёл то, что искал: дневник моего деда, который я раньше считал бредом больного старца. На пожелтевших страницах, исписанных тем же бледным почерком, что проступал на моих собственных листах, было написано:

«Мы нашли её в 1848 году при закладке фундамента. Она была не камнем, а яйцом. Нам сказали (те, кто приходит во снах), что она должна вылупиться через семьдесят лет. Я дал слово, что мой внук продолжит дело. Я назвал его Элиотом – это имя они выбрали сами. Прости меня».

Дневник выпал из моих рук. Семьдесят лет. 1848 плюс семьдесят – 1918. Но они ошиблись в сроках. Или я ошибся в расчётах. Время, проведённое в Гримдене, научило меня, что древние не пользуются человеческими календарями. Их «семьдесят» могло означать семьдесят лунных циклов, семьдесят положений звёзд, семьдесят смен владельцев дома.

Я бросился к стене, чтобы заколотить ещё одну доску, и вдруг замер. Моя правая рука, та самая, что пульсировала мерзким светом, уже не подчинялась мне. Она медленно поднялась и начала выводить на стене те самые символы. Я не мог остановить её. Я мог только смотреть, как мои пальцы, покрытые теперь тонкой, полупрозрачной чешуёй, скребут по штукатурке, оставляя глубокие борозды.

Из щелей между досками, которыми я заколотил окна, начал сочиться тот самый цвет. Не фиолетовый, не зелёный – невозможный. Он наполнил комнату, и в этом свечении я увидел своё отражение в зеркале, висящем на противоположной стене.

Это было уже не моё лицо.

Глаза мои ввалились, но в глубине их горели два маленьких солнца – того же цвета, что и свечение. Кожа на щеках треснула, и из трещин виднелась не кровь, а та самая известковая ткань, что пульсировала под землёй. Я открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался не крик, а низкий, вибрирующий звук, который сложился в слово:

«Открой».

И я понял, что это уже не голос существа из глубины. Это был мой собственный голос. Я становился им.