Кассиан Норвейн – Юность (страница 10)
Проснулась я от собственного рывка, вскочив на кровати. В груди ходило ходуном, горло было пересохшим, а пижама прилипла к спине от холодного пота. Комната была погружена в предрассветную синеву, тихую и безобидную.
Я сидела, обхватив колени, и пыталась отдышаться, вытесняя остатки сна. Это было не предчувствие. Это был страх в чистом виде – страх неизвестности, ловушки, собственной глупости. Но когда пульс немного успокоился, а взгляд упал на тёмный силуэт бинокля на столе, внутри, сквозь липкий осадок кошмара, пробился едва уловимый, но упрямый вопрос. А что, если свет в той обсерватории – не синеватый и мёртвый, а тёплый, как свеча? И что, если ждёт там не Оно, а… Рыцарь с кубком звёзд?
Я снова легла, укутавшись в одеяло с головой, но сон не шёл. Перед глазами, смешиваясь, стояли карты: спокойный Повешенный и прекрасные Влюблённые. И между ними – я, на разбитом поле, вся в поту, с бьющимся сердцем, делающая выбор, который уже нельзя было отложить.
Сон отступил, оставив после себя лишь беспокойство. Я лежала, уставившись в потолок, где уже начинали проступать первые смутные черты комнаты – тёмный силуэт шкафа, бледный прямоугольник окна. Было тихо и пусто. Слишком пусто, чтобы оставаться наедине со своими мыслями.
Я потянулась за телефоном на тумбочке. Свет экрана резанул по глазам, заставив щуриться. Часы показывали без двадцати пять. Безумное время. Но в списке контактов одно имя светилось как маяк в ночи, всегда живое, всегда на связи.
Телёнок.
Пальцы сами понеслись по клавишам, выплёскивая всё наружу. Я писала сбивчиво, пунктирами, как дышала – о кошмаре, о поле и синеватом свете, о картах Таро, которые показали Рыцаря и Влюблённых, и о своём диком, безумном колебании: «Мама говорит, это к новой встрече. Аманда кричит, что это ловушка. А я… я не знаю, что думать. Это же идиотизм, правда?»
Три точки «пишет…» замигали почти мгновенно. Сердце ёкнуло – от облегчения, что я не одна, и от страха, что сейчас услышу.
– О, БОЖЕ. ТЫ ПРОСТО ЖИВОЙ ДЕТЕКТИВНЫЙ СЕРИАЛ. Я УЧУ ЭТУ ДУРАЦКУЮ ЭКОНОМИКУ, ХОЧУ ПЛАКАТЬ, А ТЫ МНЕ ПОДАРИЛА СЮЖЕТ НА ВЕК. СПАСИБО, ТЕЛЁНОК ТЕБЯ ЛЮБИТ.
Пауза. Точки снова.
– Слушай сюда. Карты – это круто. Особенно Влюблённые. Ангел, горы, вся эта красота. Базально, но работает на подсознание. Мама права – это про выбор и доверие. И про то, что что-то важное рядом.
Ещё пауза, более долгая.
– Но. Есть огромное, жирное, подчёркнутое трижды НО. Всё, что происходит после слов «полночь» и «заброшенная обсерватория», автоматически переходит в раздел «ПЛОХАЯ ИДЕЯ». Самый романтичный в мире псих всё равно псих. Твой внутренний голос, который заставил тебя убежать от радиостудии, – он не трус. Он умница. Он сохраняет тебе жизнь и здравый смысл.
Я читала её сообщения, и по телу пробежали мурашки – часть от согласия, часть от протеста. Она видела ту же красоту в истории, что и я, но её вывод был таким же жёстким, как у Аманды. Быстро набрала ответ.
– Значит, не идти?
– НЕ ЗНАЧИТ. О боже, нет. Я не говорю «не идти». Я говорю – нельзя идти ТАК. Одна. Ночью. В логово потенциального психа с поэтической жилкой. Это не выбор между любовью и безопасностью. Это выбор между быть идиоткой и быть живой идиоткой, у которой есть шанс всё же разгадать эту тайну.
– Как тогда? – осторожно ответила я.
– Нужны правила. Правила выживания в триллере про подростков. Первое: никогда не ходи одна. Второе: всегда сообщай кому-то, куда идешь и с кем. Третье: имей план отхода наготове. Аманда в курсе? Она должна быть на подхвате. В идеале – с рацией, свистком и банкой перцового баллончика. И встреча должна быть не в полночь, а… ну, хотя бы в девять вечера, пока не стемнело окончательно. Хоть что-то должно быть по-человечески!
Я улыбнулась в темноте. Её тон – этот дикий коктейль из заботы, прагматизма и любви ко всему загадочному – был как глоток крепкого чая. Он не обесценивал мои чувства, но ставил на них жёсткие, разумные рамки. Ответ пришел в голову сам собой.
– Может лучше, чтобы тайна так и осталась тайной.
– Если ты пойдешь одна, тайна может остаться при тебе. Навсегда. В самом плохом смысле. Ев, послушай меня. Парень, который кладёт записки, уже перешёл границы. Ему нельзя доверять
Она была права. Чертовски, беспощадно права. Романтика романтикой, но в её сценарии у меня был шанс и удовлетворить своё проклятое любопытство, и не стать сюжетом для криминальной хроники.
– Хорошо. Я подумаю.
– Думать тут совершенно не о чем! Он ведёт себя как режиссёр, который хочет полного контроля. Любое отступление от его сценария может всё испортить. Или… наоборот, спровоцировать на откровенность. Мне нужно немного поспать, поэтому спокойной ночи, моя маленькая Золушка на звёздном балу. Держи меня в курсе. И ДУМАЙ ГОЛОВОЙ, А НЕ ТОЛЬКО СЕРДЦЕМ.
Я положила телефон на грудь, чувствуя его лёгкую тяжесть. Тревога никуда не делась, но она больше не была слепой и всепоглощающей. У неё появились контуры, а значит – и точки опоры.
Перевернулась на бок и закрыла глаза, уже не видя за ними чёрного поля и синеватого света. Вместо них я представляла себе обсерваторию. Не страшную, а просто старую. И себя – не бегущую в панике, а осторожно подходящую к двери. А где-то в тени, за углом, – Аманду, сверлящую взглядом экран телефона, готовую ворваться по первому сигналу.
Это был не идеальный сценарий. Но он был моим. Спустя недолгие десять минут, я снова провалилась в сон – поверхностный, тревожный, он был другим. Совсем другим.
Тьмы и погони не было. Было ощущение… сумерек. Длинные, мягкие тени, золотистая пыль в воздухе, будто от заходящего солнца. Я стояла не на поле, а в каком-то старом, тихом парке. И кто-то держал меня за руку.
Это был парень. Я знала это – по ощущению, по силуэту, который был выше меня. Но его лицо было скрыто. Не маской, не тенью. Оно просто не фокусировалось, как будто затянутое лёгкой, солнечной дымкой. Я пыталась присмотреться, но чем больше вглядывалась, тем больше расплывались черты, оставались только общие впечатления: тепло и спокойствие, исходящее от него.
Его рука была тёплой и твёрдой. Он не сжимал моё запястье, как Адам утром, а держал с невероятной нежностью. Он что-то говорил. Голос был тихим, ровным, успокаивающим. Я не могла разобрать слов – они тонули в общем гуле парка, в шелесте листвы. Но интонацию я слышала. Он что-то объяснял. Рассказывал. Уверял в чём-то важном.
И я слушала. Не напрягаясь, не пытаясь понять. Просто стояла, чувствуя тепло его руки в своей, и смотрела куда-то мимо его размытого лица, на позолоченные стволы деревьев. Внутри не было ни тревоги, ни паники. Только это странное, глубокое чувство облегчения. Как будто долгий, изматывающий путь наконец-то закончился, и можно просто стоять и слушать, как кто-то говорит тебе тихие, важные вещи.
Потом он медленно, не отпуская моей руки, начал вести меня по аллее. И я совсем не сопротивлялась, но…
Я проснулась не от рывка, а плавно, словно всплывая из глубины тёплой воды. В комнате было светло. Лежала на спине и несколько секунд просто дышала, пытаясь удержать остатки того ощущения – тепла в ладони, голоса, который ничего не требовал.
Но реальность быстро вернулась, холодная и чёткая. Парк испарился. Тёплая рука растворилась. Остался только контраст – жуткое поле из первого кошмара и этот тихий, залитый солнцем парк из второго.
Я подняла свою правую руку и посмотрела на неё. На запястье ещё виднелись чуть побледневшие полосы от пальцев Адама. А во сне… во сне другая рука держала её совсем иначе.
– Влюблённые, если бы кто-то так держал меня за руку, я бы больше никогда не стала ее мыть, – смущенно прошептала в тишину комнаты.
Мамин расклад показывал встречу и любовь. Показывал выбор. А моё подсознание, будто отвечая ему, нарисовало два возможных пути.
Я сжала ладонь в кулак, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Второй сон не дал ответов. Но он дал чувство, что где-то существует вариант, где не страшно. И ради того, чтобы его найти, может быть, стоит рискнуть – но не своей безопасностью, а только своим представлением о том, как должна разворачиваться тайна.
Глава 6
Утро стало тяжёлым испытанием. Оно было похоже на попытку двигаться сквозь густой, сладкий сироп, который залил не только голову, но и всё тело. Я совершенно не выспалась. Два сна, такие разные, бились в сознании, как бабочки в стеклянной банке, оставляя за собой след из обрывков чувств – ледяного ужаса и того, странного, тёплого спокойствия. Глаза слипались, веки налились свинцом, а в висках мерно стучала тупая, знакомая боль.
Перед зеркалом я тупо смотрела на своё отражение: бледное лицо с синевой под глазами, растрёпанные каштановые пряди. Обычный ритуал с хвостиками сегодня провалился с треском. Я наскоро стянула волосы в два хвоста, но один оказался чуть выше, другой – ниже, да и пробор упрямо уползал в сторону. Было вообще не до этого. Всё внутри кричало только об одном: скорее бы этот день закончился.
Вышла из дома, холодный утренний воздух не освежил, а лишь резко ударил по коже, заставив вздрогнуть. Я побрела до школы, уставившись в асфальт, с трудом переставляя ноги. Время уже было около восьми. Самоподготовку, эти тихие полчаса перед уроками, когда можно было прийти в себя, придётся пропустить. Значит, снова буду входить в класс последней, на меня опять обернутся, а потом, возможно, снова будут нотации от кого-нибудь из учителей. Мысль об этом вызывала тошнотворную тяжесть в желудке.