Кассиан Норвейн – Туман в кровавом переулке (страница 11)

Я невольно подался вперёд.

– У вас есть дети?

Она кивнула и впервые улыбнулась – устало, но искренне.

– Да. Двое. Старший – мальчонка, девять лет. Смышлёный, вечно вопросы задаёт. Младшей – всего пять. Она, знаете ли, любит петь. Всё утро может напевать, пока я хлеб замешиваю. А потом смеётся, будто само солнце постучалось в двери.

Я почувствовал, как что-то тяжёлое сжало мне сердце. Дети – свет, а здесь, в этих мрачных стенах, его катастрофически не хватало.

– Прошлый хозяин… – тихо сказал я, – явно не должен был быть святым отцом. Человек, что лишает хлеба тех, кто служит дому, не может служить Господу.

Я выдержал паузу, позволив её словам осесть в воздухе, и добавил:

– С будущего месяца я увеличу жалованье всем, кто служит здесь. Так, как и должно быть. Не обещаю чудес, но обещаю справедливость.

Она широко раскрыла глаза, будто не верила своим ушам. Потом быстро перекрестилась и прошептала:

– Да хранит вас Господь, отец…

Я лишь слегка кивнул, стараясь скрыть дрогнувшую улыбку. Мне впервые показалось, что стены этого дома стали чуть теплее. Затем тихо произнёс:

– Извините, что отнял у вас время.

Мэри лишь улыбнулась, тепло и по-доброму, без слов.

– Благодарю вас, сэр Эдмунд… за тёплое отношение, – пробормотала она, чуть наклонившись.

Я уже направлялся к двери, но вдруг добавил:

– И ещё одно: если вашим детям не с кем будет остаться, пусть они приходят вместе с вами. Здесь им будет весело, и вы сможете спокойно готовить – я позабочусь, чтобы они были под присмотром.

Её глаза заблестели, и она едва сдерживала слезы. Словно маленький свет озарил всю её усталость.

– О, сэр Эдмунд… – начала она, чуть кланяясь. – Это будет прекрасно! Завтра же приведу их и познакомлю с вами.

Я кивнул, ощущая, как необычное тепло разливается внутри. В доме, где царила строгость и порядок, впервые возникло чувство, что можно жить иначе – с заботой и уважением. Мэри ещё раз поклонилась, а я, уже выходя из кухни, почувствовал лёгкость, которую давала не только вера, но и простая человеческая доброта.

♱♱♱

Я поднялся с кровати, чувствуя, как утренний холод проникает сквозь стены. В доме почти никого не было – прислуга ещё не успела прийти, и тихая пустота казалась почти осязаемой.

Быстро одевшись, я проверил воротничок сутаны и надел пальто, накинув сверху плащ. Цилиндр на голову и шагнул к двери. Улицы встречали меня сырой дымкой и редким светом, пробивавшимся сквозь низкие облака.

Мысли о леди Шейле не отпускали: гроб уже должен был стоять в церкви. Я ускорил шаг, чувствуя, как город медленно просыпается, а жители, сквозь туман и дождь, спешат по своим делам. Каждый шаг отдавался в голове глухим эхом – сегодня она будет предана земле, а вместе с этим начнётся цепь событий, которую мне предстояло распутать.

Подойдя к площади у церкви, я заметил первых людей: полицейские, несколько прислуги и священнослужителей, готовых к отпеванию. Гроб ещё не успели занести внутрь, и тишина перед церемонией была словно глухой удар колокола – момент ожидания, когда всё кажется застылым и неотвратимым.

Я сделал глубокий вдох и шагнул к церковному порогу, готовый встретить день, который обещал быть тяжёлым и непростым.

Спустя двадцать минут, гроб стоял у алтаря. Я осторожно приблизился к нему. Леди Шейла лежала в нём так, будто вот-вот должна была открыть глаза: лицо было идеально загримировано, кожа казалась нежной и светлой, а макияж и причёска подчеркивали её аристократическое изящество. Шёлковое платье ложилось складками, отражая слабый свет витражей, и казалось, что она вот-вот вдохнёт этот прохладный утренний воздух.

Я слегка коснулся её руки, осторожно, почти боясь потревожить покой, и тихо прошептал молитву на древнем языке. Слова были знакомы лишь мне, и каждая фраза отдавала тихим эхом по каменным стенам.

И вдруг… рядом с гробом, как будто родившись из самой тьмы и света одновременно, появился призрак леди Шейлы. Она была полупрозрачна, но глаза её сияли живым, настороженным светом. Лёгкий холод окутал воздух вокруг, и сердце моё сжалось от странного, почти болезненного ощущения присутствия чего-то между миром живых и миром мёртвых. Ее взгляд встретился с моим.

Я осторожно спросил:

– Кто убил вас леди? И как вы оказалась в колокольне?

Её руки слегка дрогнули, едва заметно, и губы прошептали:

– Я… не видела его лица… Оно… было сокрыто странной маской… – голос едва различался, но дрожал и тянулся, как ветер через пустой зал. – Он сказал… что моя жертва принесёт мир в этот город…

Я пытался уловить детали, но призрак лишь покачал головой, прозрачные волосы колыхались без звука:

– Как я оказалась в колокольне… не могу вспомнить…

Тонкий холод витал вокруг меня, смешиваясь с запахом воска и ладана. Внутри меня всё сжималось: тайна маски, её невольная жертва, ощущение присутствия того, кто умел действовать скрытно и безжалостно. Каждый отблеск свечи на её лице, каждый изгиб платья казались важным знаком, но истина скрывалась в полутона, в паузах между шёпотами.

Я внимательно оглядел присутствующих, стараясь уловить малейшие признаки тревоги или скрытой вины. Поролоны проходили по всем церемониальным традициям – ровный хор, чинное расставление свечей, поклоны, приглушённые шёпоты прихожан. Казалось, никто не выглядел слишком подозрительно: лица были спокойными, руки сложены аккуратно, взгляды почти все устремлены на гроб.

Но внутри меня что-то подсказывало: истинная угроза скрыта не в открытых действиях, а в том, что прячется за маской внешнего порядка. Лёгкий холод пробежал по спине, когда я подумал о словах призрака – о маске и о том, что её убийца сказал насчёт «мира для города». Каждое движение, каждое чуть заметное смещение одежды или взгляда могло быть ключом.

Когда последние слова отпевания стихли, а гроб леди Шейлы был плотно заколочен, я почувствовал, как воздух вокруг словно стал легче. Лёгкое дрожание, едва заметное, обвило гроб, и призрак леди Шейлы постепенно растворился в воздухе, как туман под утренним солнцем. Её душа, наконец, обрела покой у Бога, и в этом мгновении тревога, что держала меня последние дни, немного отпустила.

Носильщики осторожно подняли гроб, и я следил за каждым их шагом, пока они не вынесли его за двери церкви. Свет дня казался немного ярче, воздух – теплее, а стены храма – тихими свидетелями завершившейся миссии. На этом наша роль в судьбе леди Шейлы была окончена: теперь её путь лежал дальше, и долг церкви, священника и всех причастных был выполнен.

Глава 3. След тайного общества

Паб в это время дня был на удивление тихим. Лишь редкие посетители сидели по углам, кто с кружкой эля, кто с газетой. Я устроился за нашим привычным столом у окна, и почти сразу к нему подошёл Освальд. Он был всё так же небрежно одет – серый костюм словно специально выбирал пыль и складки, цилиндр держался на честном слове, а светлые волосы торчали, будто он только что вышел из бури. В руках его был неизменный портфель, обтёртый, но явно тяжёлый.

– Ну, святой отец, – усмехнулся он, садясь напротив, – похоже, наша покойница всё ещё держит вас в мыслях.

Я слегка кивнул и сделал вид, что рассматриваю меню, хотя мысли мои были далеко не о еде.

– Я видел её дух, Освальд, – сказал я тихо, так, чтобы никто вокруг не услышал. – На отпевании. Она пришла ко мне.

Доктор замер, его губы сжались в тонкую линию, и на миг он стал серьёзен, как никогда.

– И что же сказала покойная? – его голос был низким, почти шёпот.

Я подался вперёд, локти упёрлись в столешницу.

– Она не видела лица убийцы. Он был в маске. Но он произнёс странные слова – что её жертва принесёт мир этому городу.

Освальд задумчиво откинулся на спинку стула, достал из кармана очки с круглыми линзами и надел их, хотя света в пабе было предостаточно.

– Мир через смерть, – пробормотал он. – Это звучит скорее как культ, чем как дело одного безумца.

Мы сделали заказ, и пока трактирщик уносил кружки к соседнему столику, я чувствовал, как слова Освальда оседают в голове тяжёлым грузом.

– Есть ещё кое-что, – сказал я. – Я показал ей последний путь, и после того, как гроб заколотили, её дух исчез. Она обрела покой. Но эта маска… и слова… не дают мне покоя.

Освальд кивнул, постукивая пальцами по портфелю.

– Я тоже кое-что узнал, – сказал он. – Касаемо булавы, что вы мне дали, она может принадлежать сразу нескольким джентльменам.

Я сделал глоток эля, прислушиваясь к тому, как скрипит под ногами деревянный пол, и наконец спросил:

– Освальд… я всё никак не осмеливался спросить раньше. Но твои глаза… то, как ты смотришь на вещи, которых другие не видят. Откуда у тебя этот дар?

Доктор усмехнулся, но на этот раз без своей привычной ехидцы. Он снял очки, положил их рядом с кружкой и какое-то время молчал, будто взвешивая слова.

– Дар, говорите вы, святой отец, – тихо произнёс он, уставившись куда-то в тёмный угол зала. – Я бы скорее назвал это проклятием.

Я не перебивал, позволив ему говорить.

– Мне было всего пятнадцать, – начал он. – Отец умер от лихорадки, мать осталась одна, и мы жили впроголодь. Я бегал по кладбищу, чтобы подрабатывать: носил воду, чистил плиты, чинил ограды. А потом… в одну из ночей я увидел её. Девочку. Она сидела на плите и плакала. Только вот она уже три дня как была мертва.