Кассиан Норвейн – Другой мир не встретил меня чашечкой кофе (страница 3)

Когда мы вошли в деревню, я ощутил, будто перешагнул через черту между фантазией и реальностью. Здесь всё казалось настоящим, осязаемым – но чужим до мурашек. Дома кривоваты, стены покосились, но в этом было что-то живое, даже тёплое. В окнах тускло светились те самые шары – как маленькие луны, плавающие в воздухе. Они не издавали ни звука, но от них исходило мягкое, почти тёплое сияние.

Постоялый двор стоял в стороне от центральной улицы. Каменный фундамент, деревянный верх, черепичная крыша. Над входом висела деревянная дощечка с вырезанным полумесяцем и чашей. От двери тянуло хлебом, копчёным мясом и костром – запахи, которые неожиданно вернули мне чувство дома. Хоть и не моего.

Когда Лина открыла дверь, я шагнул внутрь и огляделся. Потолки низкие, балки с трещинами. Стены были увешаны шерстяными тканями, явно для тепла, а не декора. Вдоль стен – столы, два из которых были заняты. У одного спал пожилой мужчина, уронив подбородок на грудь, у другого – женщина в плаще ела что-то, не поднимая глаз.

За стойкой – трактирщица. Широкие плечи, грубые руки, густая коса, переброшенная через грудь. В её взгляде читалась усталость и настороженность. Она заметила нас, но ничего не сказала, пока Лина не подошла ближе.

– Комната на одну ночь. Еда, если осталась, – проговорила Лина, не теряя уверенности в голосе.

Трактирщица оценила нас долгим взглядом, потом кивнула. Лина достала из поясной сумки, спрятанной под толстовкой, небольшой мешочек, вытянула оттуда несколько монет. Они звякнули, упав на прилавок, и одну она вручила мне. Металл был непривычный – ни золото, не серебро, как в фильмах. Темнее. Слегка с фиолетовым отливом.

Она повернулась ко мне:

– У тебя нет ни денег, ни документов, ни понимания, где ты. Поэтому просто не задавай вопросов. Сейчас – спи. Завтра всё будет иначе.

Я кивнул. Слишком устал, чтобы спорить.

– Ты… ты вернёшься?

– Вернусь, – коротко бросила она. – Мне нужно кое-что выяснить. Но я обещаю – вернусь.

И исчезла за дверью.

Я остался один, неловко стоя у стойки. Трактирщица произнесла что-то – и я снова понял. Это не был немецкий и ни один знакомых мне языков. Но смысл доходил до меня, будто она говорила напрямую в голову:

– Комната на втором. Вторая слева. Каша и хлеб на столе, бери, сколько влезет.

– Спасибо, – пробормотал я и положил одну из монет, что осталась у меня на ладони. Она кивнула, будто всё в порядке.

Я прошёл мимо лестницы, заглянул в сторону кухни – чугунная кастрюля, кружки, свежий хлеб. Взял кусок. Он оказался тёплым, мягким. В желудке тут же кольнуло от голода, который я даже не осознавал. Запах был немного другим, не тем к которому я привык – какие-то местные травы, но вкус оказался неожиданно насыщенным и утешительным.

Поднявшись по скрипучей лестнице, я нашёл нужную дверь. Щеколда щёлкнула туго. Комната была маленькой – почти келья. Деревянная кровать с плотным шерстяным покрывалом. Столик с кувшином воды и глиняной чашкой. В углу – свеча в стеклянной колбе. Только это была не свеча. Тот же светящийся шар. Он медленно пульсировал, будто дышал.

Я подошёл ближе, провёл пальцем. Он не был горячим. Казалось, внутри просто плавал свет. Магия. Я смотрел на это и понимал – действительно не дома. И, чёрт возьми, я это принимаю.

Сел на кровать. Руки дрожали. Усталость догоняла с опозданием, как волна. Я всё ещё слышал, как где-то внизу хлопнула дверь. Лина? Нет… просто кто-то вошёл.

Я прошептал в пустоту:

– Почему я понимаю вас? Почему я понимаю этот мир?

Ответа не было.

Я лёг, не раздеваясь, прикрыл глаза. Шум трактира за стенами растворился. Осталась только тишина и тусклое свечение шара. Оно напоминало ночник в детской – странно, как быстро ты цепляешься за хоть что-то знакомое.

– Вернись, Лина, – тихо сказал я в потолок. – Мне, кажется, нужно хоть одно знакомое лицо в этом безумии.

И уснул.

Мы стояли перед ямой. Там был гроб. Чёрный, лакированный, слишком большой для того, что я хотел помнить. Я не видел лица отца. Только угол его фотографии на мраморной плите. Там он улыбался. Так, как он уже никогда не улыбнётся.

Мама держала меня за руку. Сильно. Её пальцы были холодными, но крепкими. Я чувствовал, как она дрожит, но не плачет. Ни звука. Только ветер, свистящий сквозь деревья на кладбище. Пустые слова священника где-то на заднем плане. И стук – лопата, один раз, второй, третий…

Я поднял глаза на неё.

– Почему он не вернётся? – спросил я. Голос мой прозвучал по-детски, высоким, немного надтреснутым.

Она не сразу ответила. Её глаза были красными, но сухими.

– Потому что некоторые люди уходят навсегда, Кайден, – сказала она наконец. – Но это не значит, что они исчезают.

– А куда он ушёл?

– Туда, где нас нет. Пока что.

Я молчал, глядя на гроб. Он был таким чужим. Не отцом. Просто коробкой. Кусок дерева.. Мама обняла меня одной рукой. Прижала к себе.

– Это не страшно, – сказала она. – Когда ты вырастешь, ты тоже запомнишь. Не лицо. А то, как он смеялся. Как он смотрел на тебя. Как держал тебя в первый раз.

Я закрыл глаза.

И в этот момент – она вынула из кармана чёрного пальто небольшую вещичку. Я не сразу понял, что это. Но когда она раскрыла ладонь, быстро узнал. Это были наручные часы. Отцовские. Тот самый старый кожаный ремешок, чуть поцарапанный временем, и сам корпус с лёгким золотым оттенком. Он всегда носил их на руке, не снимая, и говорил, что они приносили ему удачу в самых трудных проектах. Часы были частью его – он даже верил, что без них у него не было бы тех великих построек, которые он создал.

– Это его, – сказала мама, положив их в мою руку. – Ты должен помнить, Кайден. Это не просто часы. Это символ того, как он работал, как он жил. Ты унаследуешь это. Его удачу, его усилия. Ты будешь помнить его через эти часы.

Я прижал их к себе, и хотя они были холодными и тяжёлыми, они почему-то стали частью меня. Я не знал, что они означают, но чувствовал, что это очень важно. Я не мог объяснить это словами, но будто кусок его оставался со мной. И теперь эти часы стали связующим звеном, которое невозможно было разорвать.

Мама смотрела на меня с такой печалью в глазах, но в её взгляде было что-то ещё – что-то, что давало силы идти дальше.

Я снова посмотрел на гроб. Он был закрыт, и все, что осталось – это часы в моей руке.

– Он был горд тобой, – сказала мама. – Ты должен быть горд за него. И за себя.

Я снова закрыл глаза, и в этот момент – всё вокруг начало исчезать. Сначала звук. Потом ветер. Потом тепло её рук. Сцена растворялась, как старое фото в воде. Только голос остался:

– Помни главное, Кайден. Помни, кто ты. Даже если мир будет чужим.

Я дёрнулся, как будто просыпаясь. Открыл глаза, но мир вокруг был всё таким же тёмным и чуждым. Моя грудь поднималась и опускалась с ускоряющимся ритмом, но это было не от страха. Нет, скорее от ощущения, что, что-то важное исчезло, не оставив следа.

В голове было мутно, как после долгого пробуждения, но это был не просто сон. Это было нечто большее. Я огляделся по комнате, стараясь осознать, где я нахожусь. Комната оставалась такой же тёмной, как и прежде, и только светящийся шар на стене давал слабый, холодный свет, едва освещая угол.

Тот момент, когда я понял, что я не в своей кровати. Не в Мюнхене. Я поднял руку к лицу. Те самые часы красовались на моем запястье. Наручные. Кожаный ремешок, слегка поцарапанный временем, золотистый корпус. Отцовские часы. Их мне дала мама, когда мы хоронили его. Она сказала, что это было не просто время, а удача, его символ, его труд. Я до сих пор не совсем понимал, как они могут быть связаны с ним. Но теперь, когда они были у меня, я знал одно: я должен помнить. Даже если мир вокруг меня будет чужим и странным.

Пока я лежал в этой странной комнате, в этом другом мире, всё казалось таким ненастоящим. Но эти часы были настоящими. Как и память о нём. И если я что-то мог удержать, так это именно его.

Глава 3 – Пробуждение в новом мире

Я спустился вниз, стараясь не привлекать лишнего внимания. Глаза ещё не совсем привыкли к свету, но я уже чувствовал, как лёгкость утреннего воздуха немного очищает голову от ночных путешествий по воспоминаниям. Я направился к столу, где на блюде лежал хлеб, сыр и какие-то жареные кусочки мяса, а рядом стояла кружка с чем-то тёплым. Всё казалось таким необычным и чуждым, но нужно было поесть и немного прийти в себя.

Сел за стол, взял нож и начал нарезать хлеб, когда вдруг услышал голоса. Сначала они звучали тихо, но быстро становились всё более отчётливыми, и я невольно напрягся, пытаясь не выдать себя. Мужчины сидели за соседним столом и, как мне показалось, не обращали внимания. Я слегка повернулся, чтобы понять, о чём они говорят.

– Ты понимаешь, что это вообще безумие, – сказал один из них, грубый, с заплетёнными в косу волосами, и его голос был наполнен раздражением. Он выглядел так, будто чем-то сильно обеспокоен. – Архистрат снова всё замял, как обычно. Все эти исчезновения, а он сдался с одним лишь обещанием. Без допросов, без расследования.

Второй мужчина, помоложе, с лёгкой щетиной на лице и непринуждённым видом, взял кружку пива и ответил:

– Да, но ты же знаешь, как это работает. Когда архистрат берёт дело в свои руки, то всё, что нужно – это слово. Он ловко уладил всё, как в прошлый раз. Повторил тот же сценарий с исчезновением торговцев. Люди просто исчезли, и все забыли, что вообще случилось.