Кассандра Клэр – Леди Полночь (страница 33)
– Не надо ничего объяснять, – ответила Кристина. – Просто скажи, что любишь их и что тебе их очень не хватало. Скажи, что ненавидел Дикую Охоту. Скажи, что рад вернуться домой.
– Но зачем? Разве они не поймут, что я лгу?
– Разве ты не скучал по ним? Разве не рад вернуться?
– Я не знаю, – признался Марк. – Я не слышу голос сердца. Я слышу лишь ветер.
Не успела Кристина ответить, как в окно постучали. Стук раздался снова и повторился несколько раз, определенным образом, словно закодированное сообщение.
Марк вскочил на ноги, подошел к окну, распахнул его и высунулся наружу. Когда он выпрямился, в его руке что-то было.
Желудь. Глаза Кристины округлились. С помощью желудей фэйри передавали друг другу сообщения, пряча их в листве, в цветах и в прочих укромных местечках.
– Уже? – не сдержалась она. Неужели они не могли ни на минуту оставить его в покое, позволить ему побыть в кругу семьи, побыть дома?
Побледнев, Марк раздавил желудь в кулаке. На ладонь выпала свернутая полоска бумаги. Расправив ее, он молча прочитал послание.
Затем он снова опустился на пол, притянул колени к груди и уронил голову на руки. Длинные светлые волосы упали ему на лицо, записка вылетела у него из руки. Марк издал какой-то низкий гортанный звук, нечто среднее между стоном и вздохом.
Кристина подняла пергамент. На нем было тонким почерком выведено: «Помни о своих обещаниях. Помни, что все это происходит не на самом деле».
–
За рулем был Джулиан. Эмма положила ноги на приборную панель и опустила стекло. Мягкий морской воздух врывался в машину и трепал светлые волосы у нее на висках. С Джулианом она всегда ездила именно так: задрав ноги и наслаждаясь ветром, бьющим в лицо.
Джулиан обожал нестись по шоссе навстречу голубому небу, когда рядом сидела Эмма, а на западе плескался синий океан. В такие моменты он чувствовал, что возможности безграничны, как будто они просто могли ехать вечно, пытаясь догнать горизонт.
Иногда он мечтал об этом перед сном. Он представлял, как они с Эммой складывают вещи в багажник машины и уезжают из Института в такой мир, где нет детей, нет Закона и нет Кэмерона Эшдауна, где их сдерживают лишь границы их любви и фантазии.
А если и были на свете вещи, которые он считал безграничными, так это любовь и фантазия.
– Похоже на заклинание, – сказал Джулиан, возвращаясь к действительности.
Он прибавил газ, двигатель заревел, машина поехала быстрее. В окно Эммы ворвался новый порыв ветра. Тонкие прядки ее шелковистых волос, выбившиеся из аккуратных косичек, затрепетали в потоке воздуха, и Эмма показалась Джулиану совсем юной, совсем беззащитной.
– Но зачем записывать заклинание на телах? – спросила она.
От одной только мысли о том, что кто-то может ранить ее, Джулиану становилось не по себе.
И все же он сам причинял ей боль. И понимал это. Понимал и ненавидел. Решив увезти всех детей на два месяца в Англию, он подумал, что это отличная идея: в Институт приедет Кристина Розалес, и Эмме не придется грустить в одиночестве. Казалось, все складывалось просто идеально.
Он думал, что по возвращении все станет по-другому. Что он сам станет другим.
Но этого не произошло.
– Что тебе сказал Магнус? – спросил он, пока Эмма смотрела в окно, стуча пальцами по согнутой коленке. – Он что-то прошептал перед уходом.
Эмма нахмурила брови.
– Он сказал, что существуют места, где лей-линии пересекаются. Они ведь изгибаются, так что он, наверное, имеет в виду, что кое-где несколько лей-линий сходится в одной точке. Может, даже все.
– И зачем нам это знать?
– Понятия не имею, – покачала головой Эмма. – Мы знаем, что все тела обнаружили рядом с лей-линиями и что при убийствах применялась очень специфическая магия. Может, точки пересечения обладают каким-то особым свойством? Нужно найти карту лей-линий. Уверена, Артур знает, на какой полке в библиотеке она лежит. А если нет, найдем ее сами.
– Хорошо.
– Хорошо? – удивленно переспросила Эмма.
– Малкольму нужно несколько дней на перевод, а мне вовсе не хочется сидеть все это время в Институте, смотреть на Марка и ждать, пока он… В общем, ждать. Лучше пусть у нас будет работа, будет занятие. – Его голос даже ему самому казался слишком напряженным. Джулса безмерно раздражало это, как раздражало и любое видимое или слышимое проявление собственной слабости.
К счастью, рядом была только Эмма, перед которой он мог раскрыться. Эмма была единственным человеком в его жизни, которого не приходилось постоянно опекать. Она не нуждалась в Джулсе, чтобы быть безупречной или безупречно сильной.
Не успел Джулиан продолжить, как телефон Эммы громко завибрировал. Она вытащила его из кармана.
Кэмерон Эшдаун. И верблюд на экране. Увидев его, Эмма нахмурилась.
– Не сейчас, – буркнула она и сунула телефон обратно в джинсы.
– Ты расскажешь ему? – спросил Джулиан, и снова услышал напряжение у себя в голосе, и снова возненавидел себя за это. – Обо всем?
– О Марке? Ни за что. Никогда.
Джулиан крепко держал руль. Его зубы были сжаты, подбородок упрямо выдвинут вперед.
– Ты – мой парабатай, – сердито сказала Эмма. – Ты ведь знаешь, я бы ему не рассказала.
Джулиан ударил по тормозам. Машина дернулась вперед, руль выскользнул у Джулса из рук и резко повернулся. Эмма вскрикнула. Они слетели с дороги и оказались на обочине, между дорогой и возвышавшимися над морем песчаными дюнами.
В воздух взлетели клубы пыли. Джулиан резко повернулся к Эмме. Она была бледна как полотно.
– Джулс…
– Зря я это сказал, – произнес он.
– Что именно? – удивленно спросила Эмма.
– Я больше всего на свете ценю то, что ты – мой парабатай, – сказал Джулиан. Слова были просты и понятны, они шли от самого сердца. Джулиан так долго держал их в себе, что теперь чувство облегчения было практически невыносимым.
Порывисто отстегнув ремень безопасности, Эмма повернулась к Джулсу, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. Солнце стояло высоко в небе. Они были так близко друг к другу, что Джулиан видел тонкие золотистые прожилки в карих глазах Эммы, россыпь мельчайших веснушек у нее на носу, светлые прядки выгоревших волос вперемешку с более темными. Природная умбра и неаполитанский желтый в сочетании с белым. Он чувствовал исходивший от нее запах розовой воды и стирального порошка.
Эмма наклонилась к нему, и он опьянел от этой близости, от того, что она снова здесь, снова рядом. Их колени соприкоснулись.
– Но ты сказал…
– Я знаю, что я сказал. – Он повернулся к ней, изогнувшись на водительском сиденье. – В Англии я кое-что понял. И мне нелегко это признать. Может, я понял это даже раньше, еще до нашего путешествия.
– Ты можешь обо всем мне рассказать. – Эмма легонько коснулась щеки Джулиана, и все его тело вдруг замерло от напряжения. – Я помню, что ты вчера сказал о Марке. Ты никогда не был старшим из братьев. Старшим всегда был он. Если бы его не похитили, если бы Хелен смогла остаться с нами, ты сделал бы другой выбор. Ведь ты бы знал, что есть человек, который заботится о тебе.
Джулиан вздохнул.
– Эмма. – Тупая боль. – Эмма, я сказал, что сказал, потому что… потому что порой мне кажется, что я попросил тебя быть моим парабатаем лишь затем, чтобы привязать тебя к себе. Консул хотел, чтобы ты отправилась в Академию, а я не мог вынести и мысли об этом. Я потерял столько людей. Мне не хотелось терять и тебя.
Она была так близко к нему, что он чувствовал тепло ее нагретой солнцем кожи. С секунду она молчала, а он чувствовал себя так, словно стоит на эшафоте и палач надевает петлю ему на шею. Чтобы повесить его.
А затем она накрыла своей рукой его руку, лежащую на приборной панели.
Руки Эммы были тонкими, женственными, но на них было больше шрамов, больше мозолей, и кожа была грубее, чем у Джулиана. Морские стеклышки у него на браслете сверкали на солнце, как драгоценные камни.
– Люди – непростые существа, поэтому они и совершают непростые вещи, – сказала Эмма. – А вся эта болтовня о том, что давать клятву парабатая можно только из чистых побуждений, – полная ерунда.
– Я хотел привязать тебя к себе, – продолжил Джулиан, – потому что сам был привязан к Институту. Может, тебе нужно было отправиться в Академию. Может, там тебе было бы лучше. Может, я кое-чего тебя лишил.
Эмма посмотрела на Джулиана. На ее открытом лице было написано безграничное доверие. В начале лета, еще до отъезда в Англию, Джулиан убедил себя, что поступил не по совести, и чувство вины преследовало его все эти долгие два месяца, пока он не вернулся и не увидел Эмму снова, но сейчас его убежденность разбилась вдребезги, разлетелась на кусочки, как плот при ударе о скалы.
– Джулс, – сказала Эмма, – ты дал мне семью. Я
Снова зазвонил телефон. Джулиан откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как бешено колотится сердце, а Эмма вытащила телефон из кармана. Лицо ее стало серьезным.
– Ливви написала, – сказала она. – Говорит, Марк проснулся. И кричит.
Джулиан давил на газ. Эмма сидела рядом, обхватив руками колени. Скорость не опускалась ниже ста тридцати. Зарулив на парковку позади Института, они остановили машину. Джулиан выскочил из нее, и Эмма поспешила за ним.