Кассандра Клэр – Леди Полночь (страница 123)
– И я люблю тебя, – сказал Кьеран. – Ты единственное на этой земле и под этими небесами, что я действительно люблю.
Марк посмотрел Кьерану в глаза и увидел в них, как и всегда, ночное небо. И почувствовал предательскую тягу в груди, которая шептала ему, что облака могут стать ему дорогой. Что ему не обязательно волноваться о том, что заботит людей: о деньгах, о крыше над головой, о законах и правилах. Он может скакать по небу над ледниками, над густыми лесами, о существовании которых люди и не догадывались. Он может спать среди руин городов, затерянных веками. Ему не нужна была бы крыша над головой, он довольствовался бы и одеялом. Он мог бы лежать в объятиях Кьерана и считать звезды.
Но он всегда называл звезды именами братьев и сестер. Мысль о свободе была прекрасна, но иллюзорна. Человеческое сердце всегда сковано цепями любви.
Марк снял с шеи цепочку, на которой висела эльфийская стрела. Он коснулся руки Кьерана, повернул ее ладонью вверх и вложил в нее кулон.
– Стрелы Дикой Охоты мне больше не понадобятся, – сказал он. – Возьми ее и вспоминай обо мне.
Кьеран сжал стрелу в кулаке, его костяшки побелели.
– Пока не померкнут все звезды, я не забуду тебя, Марк Блэкторн.
Марк легко коснулся щеки Кьерана. Глаза принца фэйри были огромны, но в них не было слез. И все же Марк видел в них великую дикость одиночества. Тысячу темных ночей без надежды вернуться домой.
– Я не прощаю тебя, – сказал он. – Но ты пришел помочь нам. Я не знаю, что бы случилось, если бы ты этого не сделал. Поэтому, если я понадоблюсь тебе – если понадоблюсь по-настоящему, – зови меня, и я приду.
Кьеран полуприкрыл глаза.
– Марк…
Но Марк уже отвернулся от него. Кьеран смотрел ему вслед. Хоть сам он не произнес ни слова и не пошевелился, стоявший у обрыва Ветрогон поднялся на дыбы и заржал, рассекая копытами воздух.
Окно Джулиана выходило в пустыню. За последние пять лет у него была масса возможностей перебраться в комнату Марка, откуда был виден океан, но это означало расстаться с надеждой на то, что Марк однажды вернется. Кроме того, это была единственная комната с небольшим диванчиком у подоконника, на котором лежали потертые подушки. Они с Эммой долгие часы проводили здесь вместе, читая и рисуя, и солнце, пробиваясь сквозь стекло, обращало ее светлые волосы огнем.
Теперь он сидел на диванчике один. Окно было приоткрыто – Джулиан надеялся, что свежий воздух прогонит запахи, которые преследовали его даже после душа: запахи крови и влажного камня, морской воды и черной магии.
Вот все и закончилось, подумал он. Даже самая странная ночь в его жизни. Клэри отвела их с Эммой в сторонку, когда Ансельма схватили, обняла их и напомнила, что они в любой момент могут ей позвонить. Джулиан понял – так Клэри мягко намекнула им обоим, что нет ничего страшного в том, чтобы разделить с ней всю тяжесть, которую им приходится нести у себя на плечах.
А еще понял, что никогда этого не сделает.
Телефон зазвонил. Он взглянул на экран – пришло сообщение от Эммы. Она прислала ему фотографию. Никаких слов – просто снимок ее гардеробной: открытая дверь, фотографии, карты, записки, газетные вырезки.
Натянув джинсы и футболку, Джулиан вышел в коридор. В Институте царила мертвая тишина. Все спали. Единственным звуком был шорох пустынного ветра, который скользил по камню и стеклу.
Эмма сидела в изножье кровати. Телефон лежал на полу возле нее. Она была в длинной ночной рубашке, исчерченной полосами, которые казались ослепительно белыми в свете луны.
– Джулиан, – сказала она, даже не обернувшись. – Ты ведь не спал? Я почувствовала, что ты не спишь.
Она поднялась на ноги, не сводя глаз с гардеробной.
– Не знаю, что теперь со всем этим делать, – призналась она. – Я так долго собирала любые зацепки, любые улики, строила догадки и предположения, думала об этом и ни о чем больше. Это было моей великой тайной, это вело меня по жизни. – Она посмотрела на Джулиана. – А теперь это просто шкаф, забитый мусором.
– Я не знаю, что тебе с этим делать, – ответил Джулиан. – Но точно знаю, что сейчас тебе не стоит об этом думать.
Волосы Эммы были распущены и струились у нее по плечам. Джулиан с силой вдавил пальцы в ладони, чтобы не притянуть ее к себе, не зарыться в эти волосы лицом и руками.
Вместо этого он посмотрел на заживающие раны у нее на руках, на бледнеющий красный ожог на запястье – на все свидетельства того, что ночка выдалась не из легких.
Но, с другой стороны, а когда им бывало легко?
– Марк остается, – сказала Эмма. – Верно? Конклав ведь не может теперь отправить его обратно?
«Марк. Прежде всего она подумала о Марке». Но Джулиан отбросил эту мысль – она была смешной, даже нелепой. Им ведь уже не по двенадцать лет.
– Не может, – ответил Джулиан. – Официально он не был изгнан. Его только запрещалось искать. И мы не искали его: он сам нашел дорогу домой. К тому же, учитывая его помощь в деле с Малкольмом, если Конклав и попытается что-то предпринять, поддержки он не найдет.
Эмма мимолетно улыбнулась ему, а затем залезла в кровать и сунула под одеяло свои длинные ноги.
– Я проверила, как дела у Диего и Кристины, – сказала она. – Он отключился у нее в кровати, а она заснула рядом. Завтра я обязательно посмеюсь над ней.
– Кристина его любит? – спросил Джулиан, садясь на кровать.
– Точно не знаю. – Эмма пошевелила в воздухе пальцами. – У них, ну, знаешь… все сложно.
– Нет, не знаю. – Джулиан повторил ее жест. – Что это означает?
– Запутанные любовные дела, – сказала Эмма, натягивая на себя одеяло.
– То есть эти пассы пальцами означают запутанные любовные дела? Пожалуй, я запомню на будущее.
Джулиан почувствовал, как его губы изогнулись в улыбке. Только Эмма могла заставить его улыбнуться после такой ужасной ночи.
Она отогнула уголок одеяла.
– Останешься? – спросила она.
Не было на свете ничего такого, чего бы Джулиан хотел сильнее, чем лечь рядом с ней и очертить ее лицо своими легкими пальцами: широкие скулы, острый подбородок, полузакрытые глаза, шелковые ресницы. Его тело и разум истощились, слишком устали даже для желания, но ему все равно хотелось близости и дружбы. Прикосновения к ее коже успокаивали его так, как ничто иное.
Он вспомнил, как несколько часов не сомкнул глаз на пляже, пытаясь запомнить, каково это – обнимать Эмму. Они много раз спали рядом, но прежде он не понимал, как восхитительно держать в своих руках другого человека. Подстраивать свое дыхание под его дыхание.
Не снимая одежды, он лег на кровать рядом с Эммой и забрался под одеяло. Она лежала на боку, положив руку под голову. Она смотрела на него серьезно, решительно.
– Джулиан, сегодня ты разыграл все карты так искусно, что я даже испугалась.
Он коснулся кончиков ее волос и тут же отнял руку. Его тело охватило огнем, который как будто пронизывал его насквозь.
– Тебе не стоит меня бояться, – сказал он. – Никогда. Ты из тех людей, которым я никогда не причиню боль.
Она протянула руку и приложила ладонь к его сердцу. На Джулиане была футболка, но ему казалось, что она касается его кожи.
– Расскажи мне, что случилось с Артуром и Ансельмом, когда мы вернулись, – попросила Эмма. – Самой мне этого не понять.
И он рассказал ей. Он рассказал ей, как много месяцев на всякий случай сливал остатки зелья, которое Малкольм варил для Артура, в бутылку вина. Как оставил эту бутылку в Убежище, не зная, когда именно она пригодится. Как на точке пересечения он понял, что Артур должен быть в здравом уме и трезвой памяти, когда они вернутся. Как он позвонил Артуру и велел ему предложить вина Ансельму и выпить самому, понимая, что лекарство подействует только на дядюшку. Как он корил себя за то, что подливал дядюшке зелье без его ведома. Как он заранее на всякий случай сложил пустые коробки из-под пиццы в гардеробе, стоящем в холле. Как переживал из-за того, что плохо поступает с Ансельмом, который не заслуживал ожидающего его наказания. Как порой он не знал, кто он такой, каким образом он делает то, что делает, и есть ли способ поступить иначе.
Когда он закончил, Эмма подвинулась к нему и легко коснулась его щеки. От нее пахло розовым мылом.
– Я знаю, кто ты, – сказала она. – Ты мой парабатай. Ты – тот, кто делает, что нужно, потому что больше некому.
– Может, нам убежать? – спросил он.
– Убежать? – озадаченно повторила Эмма. – Куда?
– Куда-нибудь, где нас не найдут. Я смогу. Я смогу найти такое место.
Ее глаза были полны сочувствия.
– Но они поймут, почему мы сбежали. И мы никогда не сможем вернуться.
– Они простили нас за нарушение Холодного мира, – сказал Джулиан и понял, что в его голосе сквозит отчаяние. Слова сами срывались с его губ, но эти слова он хотел и не отваживался произнести годами: эти слова шли из той части его души, которую он так долго запирал ото всех, что уже и сам сомневался в ее существовании. – Им нужны Сумеречные охотники. Нас слишком мало. Может, они простят нас и за это.