Кассандра Клэр – Леди Полночь (страница 100)

Эмма поднялась на ноги.

– Но ведь не только со мной ты был счастлив…

– Конечно, я был счастлив и в кругу семьи, – сказал он. – Но за них я в ответе, а за тебя я никогда в ответе не был. Мы были в ответе друг за друга, как и положено парабатаям. Разве ты не понимаешь, Эмма? Ты ведь единственная, единственная, кто заботился обо мне.

– Тогда я тебя подвела, – сокрушенно произнесла она, чувствуя невероятное разочарование в себе. – Я должна была понять, что происходит, но не…

– Не говори так!

Он отошел от колонны, и в рассветном солнце его волосы блеснули медью. Эмма не видела его лица, но понимала, что он в ярости.

– Как? Не говорить, что я должна была догадаться? Но я и правда должна была…

– Не говори, что ты подвела меня, – выпалил Джулиан. – Если бы ты только знала… Ты была единственным, что заставляло меня жить. Неделями, месяцами. Даже в Англии я жил лишь мыслями о тебе. Поэтому я и захотел стать твоим парабатаем – и это чистый эгоизм, ведь я хотел привязать тебя к себе, несмотря ни на что, хотя я и понимал, что это плохая идея, хотя я и знал, что я…

Он осекся. Его лицо исказилось от ужаса.

– Хотя что? – настаивала Эмма. Ее сердце громко стучало в груди. – Хотя что, Джулиан?

Он покачал головой. Волосы Эммы выбились из хвоста, и ветер трепал их, то и дело бросая на лицо. Джулиан поднял руку, чтобы заправить их ей за ухо: казалось, он видел сон и пытался проснуться.

– Это неважно, – сказал он.

– Ты любишь меня? – прошептала она.

Он намотал прядь ее волос себе на палец, как серебристо-золотое кольцо.

– Какая разница? – спросил он. – Если и так, это ничего не меняет.

– Это все меняет. Это меняет все на свете для меня.

– Эмма, – сказал он, – иди к себе. Поспи. Нам обоим нужно…

Она сжала зубы.

– Если ты хочешь уйти от меня сейчас, уходи сам.

Он медлил. Она видела, что в нем, как волна, нарастает напряжение.

– Уходи от меня, – резко сказала она. – Уходи.

Его напряжение достигла пика и вдруг спало, внутри него словно что-то сломалось – волна налетела на скалы.

– Не могу, – дрогнувшим голосом произнес он. – Боже, боже, я не могу.

Он полуприкрыл веки и провел ладонью по ее щеке. Его руки скользнули ей в волосы, он привлек ее к себе. Она вдохнула холодный воздух, и в следующую секунду Джулиан накрыл ее губы своими и ее завертело в урагане чувств.

В глубине души Эмма сомневалась, не было ли случившееся на пляже просто выплеском адреналина. Поцелуи ведь не должны быть такими, они не должны поглощать все вокруг, пронзать тело молнией, забирать у тебя все силы и заставлять тебя лишь стремиться к другому человеку.

Похоже, она ошибалась.

Она вцепилась руками в куртку Джулиана и притягивала его все ближе и ближе. У него на губах чувствовался вкус кофе и сахара. Он был сама энергия. Ее руки проникли ему под футболку, коснулись кожи у него на спине, и он отпрянул от нее, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза были закрыты, губы разомкнуты.

– Эмма, – выдохнул он, и желание в его голосе обожгло ее жарким огнем. Когда он снова потянулся к ней, она упала в его объятия. Он развернул ее, толкнул к колонне, прижался к ней разгоряченным телом…

И тут раздался звук, который рассеял туман у нее в голове.

Эмма и Джулиан отстранились друг от друга и с ужасом обернулись.

Оба они были в Зале Соглашений в Идрисе, когда туда ворвалась Дикая Охота, когда она пронеслась вдоль стен и взлетела к потолку. Эмма помнила звук рога Гвина, прорезавший воздух. Нашедший отклик в каждой клеточке ее тела. Высокий, пустой, одинокий звук.

И вот она услышала его снова среди тишины раннего утра.

Пока Эмма была в объятиях Джулиана, солнце вылезло из-за горизонта и осветило дорогу, ведущую к шоссе. По ней поднимались трое всадников: один на черном коне, один на белом и один на сером.

Эмма тотчас узнала двоих посланцев: Кьеран держал спину прямо, его волосы были чернее ночи, а рядом с ним был Иарлаф, облаченный в темную мантию.

Третьего всадника Эмма узнала по сотням иллюстраций из книг. Это был крупный, широкоплечий мужчина с густой бородой. На нем была темная броня, похожая на толстую кору дуба. Под мышкой он держал рог – огромный, сияющий, с вырезанным на нем оленем.

Гвин Охотник, главарь Дикой Охоты, приехал в Институт. И довольным его было не назвать.

22

Те, что старости бремя несли

Марк стоял у окна в своей комнате и наблюдал, как солнце восходит над пустыней. Горы были словно вырезаны из темной бумаги, их очертания резко выделялись на фоне неба. На мгновение ему показалось, что он может протянуть руку и коснуться их, что может вылететь из этого окна и оказаться на вершине самого высокого пика.

Но момент прошел, и он снова ощутил, как далеко от него эти горы. С тех пор как он вернулся в Институт, все вокруг словно было окутано густыми чарами. Временами Марк видел Институт таким, какой он и был, но временами здание словно растворялось в воздухе, и вместо него у Марка перед глазами возникала голая пустыня и костры Дикой Охоты.

Порой он оборачивался, чтобы сказать что-то Кьерану, и только потом понимал, что его нет рядом. Он долгие годы каждое утро просыпался рядом с Кьераном.

Кьеран должен был навестить его в тот вечер, когда Марк присматривал за детьми на кухне. Но он так и не пришел. Он не послал даже весточки, и Марк беспокоился. Он уверял себя, что принц фэйри просто проявляет осторожность, но то и дело замечал, что касается рукой подвески-стрелы гораздо чаще обычного.

Этот жест напоминал ему о Кристине, о том, как она дотрагивалась до висящего у нее на шее медальона в минуты волнения. Кристина. Интересно, что произошло между ней и Диего?

Марк отвернулся от окна, и в эту минуту раздался звук. Его слух обострился за годы, проведенные в Охоте: вряд ли кто-то еще в Институте проснулся, услышав его.

Единственная нота, звук рога Гвина-Охотника – резкий, грубый, одинокий, как черные горы. Кровь Марка застыла в жилах. Это было не приветствие и даже не зов Охоты. Эта нота раздавалась, когда Гвин искал дезертира. Это был звук предательства.

Джулиан выпрямился, провел руками по спутанным волосам и упрямо выставил вперед подбородок.

– Эмма, – сказал он, – возвращайся внутрь.

Эмма развернулась и пошла в Институт – лишь затем, чтобы взять Кортану, висевшую на крючке у двери. Когда она снова вышла на крыльцо, посланцы фэйри спешились, а их кони остались неподвижно стоять, словно привязанные к месту. Их глаза горели кровавым огнем, в гриву были вплетены алые цветы. Это были жеребцы фэйри.

Гвин подошел к лестнице. У него было странное, немного неземное лицо: широко посаженные глаза, широкие скулы, косматые брови. Один глаз был черным, а другой – бледно-голубым.

По одну сторону от него шел Иарлаф. Его желтые глаза не моргали. По другую сторону – Кьеран. Он был так же прекрасен, как и при прошлом визите, и казался таким же холодным. Его бледное лицо было точеным, словно высеченным из белого мрамора, разноцветные глаза зловеще мерцали в утреннем свете.

– Что происходит? – спросила Эмма. – Что-то случилось?

Гвин презрительно посмотрел на нее.

– Это не твоя забота, девчонка Карстерс, – сказал он. – Это дело касается Марка Блэкторна. И никого больше.

Джулиан скрестил руки на груди.

– Все, что касается моего брата, касается и меня. А если уж на то пошло, то и всех нас.

Губы Кьерана сложились в тонкую, непримиримую линию.

– Мы, Гвин и Кьеран от Дикой Охоты и Иарлаф от Нечестного Двора, пришли сюда вершить правосудие. И ты выдашь своего брата.

Эмма встала по центру верхней ступеньки и вынула Кортану из ножен. Меч ярко сверкнул на солнце.

– Не указывай ему, что делать, – сказала она. – Не здесь. Не на ступенях Института.

Гвин вдруг раскатисто захохотал.

– Не глупи, девчонка Карстерс, – произнес он. – Ни одному Сумеречному охотнику не справиться с тремя фэйри, даже орудуя одним из Великих Мечей.

– Не стоит недооценивать Эмму, – резко ответил Джулиан. – Иначе твоя голова окажется на земле, а тело будет биться рядом в последних судорогах.

– Как кроваво, – ухмыльнулся Иарлаф.

– Я здесь, – выдохнул кто-то позади них, и Эмма прикрыла глаза, почувствовав, как страх пронзил ее иглами боли.

Марк.

Похоже, он в спешке натянул на себя джинсы и толстовку, а ноги сунул в кроссовки. Его светлые волосы лежали в беспорядке, он казался моложе, чем обычно. Его глаза округлились от неприкрытого потрясения.