Karter Khan – GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 (страница 18)

Он посмотрел прямо на неё.

– А вы – ориентир. Пока вы существуете, спираль сверяется сама с собой. Вы – точка отсчёта. Камертон.

Лика сглотнула.

– Тогда зачем бороться?

Талл долго молчал. Так долго, что я начал думать – он снова ушёл, провалился обратно в свою тишину.

Но он ответил.

– Потому что судьба – не путь. Это ландшафт. И выбор – это не свобода. Это направление падения.

Он откинулся назад. Силы уходили из него с каждой секундой, таяли, как лёд на ладони.

– Я наконец-то помню, где я, – прошептал он. – И этого… достаточно.

Его глаза закрылись.

Фабр шагнул к кровати, проверил пульс, зрачки, замер на секунду – и обернулся.

– Жив. Ушёл в сон. Глубокий, без быстрых фаз. Это… хорошо. Организм сам включил защиту.

Семён кивнул Фабру и Баку.

– Спокойной ночи.

Фабр вышел. Бак бросил на нас последний взгляд, развернулся и шагнул за дверь.

Лика задержалась на пороге, посмотрела на меня, потом на спящего Талла и тихо вышла.

Я остался один.

Стоял у двери, глядя на спящего человека. На его бледное лицо, на седые волосы, разбросанные по подушке. На мониторы, которые ровно пищали, подтверждая: жив. Пока жив.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Время здесь текло иначе, чем там, снаружи. Где-то за соседними стенами люди всё ещё пытались жить. Дышали, пили кофе, спорили о чём-то. А здесь, у двери в палату, ничего не было. Только тишина и ровный писк монитора.

Когда я поднялся, база уже затихла. Я пошёл к комнате, где оставил Лику.

Она сидела в кресле, глядя в пустоту. Бледная, как смерть.

– Они знают всё, – сказала она, не поднимая глаз. – Мы для них… просто образцы. Ценные, но подконтрольные.

Я шагнул к окну. В темноте Женевского озера отражались редкие огни.

– Нет. – Я обернулся к ней. – Мы ключ. Талл сказал. Мост. Камертон. Они боятся не того, что мы сбежим. Они боятся, что мы сделаем что-то, что выйдет из-под их контроля.

– И что мы можем сделать?

Я подошёл к ней, сел на пол рядом с креслом, заглянул снизу вверх.

– Они дали нам ночь не на раздумья. Они дали нам ночь, чтобы мы осознали свою силу.

– Какую силу?

– Память. – Я взял её ледяные руки в свои. – То, что не совпадает. То, что помним только мы. Ты говорила – эффект Манделы. Монокль, которого не было. Ельцин, который сказал то, чего не говорил.

Она смотрела на меня, не понимая.

– Что, если мы используем не глубинный канал? Не для связи с Леви. Для связи с ним. – Я кивнул в сторону, где за толщей стен и систем подавления лежал Талл. – Чтобы напомнить ему чистый момент Раскола. И посмотреть, что произойдёт.

Лика смотрела на меня, и в её глазах страх постепенно превращался в понимание.

– Ты хочешь спровоцировать у него кризис. На их же территории.

Я кивнул.

– Готова?

Она медленно кивнула.

– Что нужно делать?

– Вспоминать. Вслух. Всё, что не совпадает. Каждую «нестыковку» из моей тетради. Каждый сон. Каждый обрывок из его памяти, что просочился через кристалл. Мы создадим резонанс не на уровне технологий. На уровне человеческой памяти. Мы напомним Таллу, кто он. И посмотрим, выдержит ли их поле подавления напор нашей реальности.

Мы отодвинули кресла и сели на пол, друг напротив друга.

– Вспоминай, – сказал я. – Вслух.

Лика закрыла глаза.

– Монокль. У человечка из «Монополии». Он был. Но не мог быть. Мы играли в другую коробку.

– Ельцин, – кивнул я. – «Я устал, я ухожу». Этого не было в записи. Но я помню его лицо.

В этот момент лампы в кабинете померкли. Воздух сгустился, стал вязким. По коже побежали мурашки – не от страха, от статического электричества, которого здесь не могло быть.

Где-то далеко, за несколькими герметичными дверями, Маркус Талл вскрикнул. Громко, пронзительно, голосом, полным первозданного ужаса и узнавания.

А затем по всему зданию завыли сирены. Не те, что предупреждают о пожаре. Другие – низкие, вибрационные, похожие на рёв раненого зверя.

Наш импровизированный сеанс памяти пробил брешь в защите.

Рёв сирен был не просто оглушительным – он проникал внутрь. Не в уши – в грудную клетку, в зубы, в металлические пружины дивана, который начал вибрировать в такт чему-то чужому. Белый свет аварийных ламп залил комнату, вырезая из темноты резкие, безжалостные тени.

Дверь распахнулась.

Бак вошёл не как человек – как обвал. Массивный, неостановимый. От его фигуры веяло такой плотной уверенностью, что воздух перед ним, казалось, сжимался.

– На пол. Лицом вниз. Сейчас.

Голос хриплый, но без паники. Привычный к таким вещам.

Я рванул Лику за руку, утягивая под массивный дубовый стол. Мы рухнули на ковёр в тот самый момент, когда за окном, в чёрном небе над Женевским озером, вспыхнуло.

Это была не молния. Молнии не летают горизонтально. А эта – прочертила идеально прямую, раскалённо-белую линию от горизонта до горизонта. След чего-то, что двигалось так быстро, что глаз не успевал сложить картинку.

Панорамное стекло в стене зашипело. По нему побежала тонкая, светящаяся синим сетка трещин – не от удара, от присутствия. Воздух наполнился запахом озона и ещё чем-то тяжёлым, древним. Запахом океана, который высох миллионы лет назад.

Бак не лёг. Он остался стоять – ноги широко, корпус чуть вперёд. Вокруг его тела воздух едва заметно дрожал, как над раскалённым асфальтом. Поле. У него не было Архангела – я видел, что доспеха на нём нет. Но тело помнило ритм. И поле слушалось.

Сирены затихли так же внезапно, как начались. Тишина навалилась мгновенно – тяжёлая, ватная, не дающая дышать. Только потрескивание остывающего стекла.

Белый свет сменился тусклым красным.

В дверях появился Семён Игоревич. Бледный, но без тени растерянности. Планшет в руках не дрожал.

– Кассим, статус?

– Не пробив. Зонд-разведчик, четвёртый тип. Сканировал, отскочил от внешнего контура. Ушёл на восток.

– Цель?

Бак коротко кивнул в глубину здания.

– Он. Поле подавления дало сбой. Сигнал просочился. Они его почуяли.

Я почувствовал это не ушами – кожей. Чужое внимание скользнуло по мне, как ледяное щупальце. На секунду перед внутренним взором вспыхнуло лицо – не человеческое, но с человеческими глазами. Глазами, полными такой боли, что у меня перехватило дыхание.