Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 57)
Свита М. Д. держалась поодаль, вполголоса злословя.
Анхела в конце концов вышла вместе с группой хористов, и старик пришел в восторг, узнав, что Клара – ее сестра. Он поцеловал руку прелестной девушке, оживившей его чувства.
– Приходите же полюбоваться моим вольером когда пожелаете, – пригласил он. – Ваша сестра знает дорогу!
Он распрощался с Караско и, поздравив отца Андре, сел в ожидавший его экипаж и уехал.
– Что ж, ваша сиятельная нашла себе нового поклонника и на этот раз выбрала не стекольщика! Этот-то купается в роскоши! А ты, ночка моя, больше даже и не думай ничего платить вместо сестры! – смеясь, восклицал Люнес, когда мы направились домой.
По дороге я держала Клару за руку – за ту, на которой человек в белом запечатлел поцелуй.
Голос дьявола
Воскресенье.
В церкви рты у всех наполнены размякшим Богом. Анхела вместе с другими хористами мелкими шажками приближается к алтарю.
Пока они репетировали, отец Андре постепенно ее приручил. Теперь она повинуется ему и считается с его замечаниями. Но этот покорный голос с каждым днем все больше завладевает священником. У него отрастают чувства, на поверхность выходят прежние волнения, нежности, поцелуи… Чем дольше он дергает за ниточки эту женщину-птицу, тем крепче узлы, которые ее удерживают, затягиваются на его собственном горле. Он приказывает, она подчиняется. Однако он чувствует, что одержим этой женщиной, этим голосом, этой болью.
Отец Андре подает Анхеле облатку. Мальчик из хора машинально поднимает свой золотой поднос повыше, к самому подбородку причащающихся, чтобы ни одна божественная крошка не упала на пол.
Но падает не крошка. Бог рушится целиком. Священник Его упустил. Рука совершавшего богослужение на мгновение сбилась с пути и коснулась приоткрытых губ Анхелы. Та вздрогнула под лаской, и Бог упал навзничь. Но глаза священника были прикованы к грубому лицу молодой женщины, и прихожане, которых крик мальчика из хора отвлек от молитвы, заметили похотливый взгляд священника. На несколько секунд суровая маска упала с его лица, как в театре, и все увидели влюбленного мужчину, облаченного в лохмотья божественного.
После службы языки развязались, люди болтают, перешептываются, насмехаются. Она даже не красива! Ханжи возмущены. Отец Андре смотрел на эту женщину совершенно непристойным образом!
Не лучше ли ходить к мессе в другом приходе, чтобы не видеть этого святотатца? Анхела с трудом прокладывает себе дорогу среди плотной злословящей толпы, не желающей ее пропускать. Потому что приговор вынесен: голос у этой девицы дьявольский!
Однако назавтра те же кумушки-заговорщицы теснятся перед исповедальней отца Андре. Его предполагаемое вожделение вызывает у них удивительные признания. Прежде о запретной любви умалчивали из страха перед осуждением святого человека, теперь же о ней рассказывают во всех подробностях. Женщины, исповедуясь, без утайки выкладывают все о своих похождениях. Старухи с восхищением вспоминают былые измены, давние желания и без ложной стыдливости вытаскивают из памяти ласки. Жаркие ладони прогуливаются по сморщенной коже, по дряблым животам. Несколько молоденьких девушек нашептывают ему на ушко про свои любовные утехи в красной пустыне, другие даже пользуются случаем и строят ему глазки из-за деревянных прутьев. За словами он иногда различает руки, играющие в провалах тени. Он слышит дыхание по ту сторону решетки. Видит, как воздух, входящий в приоткрытые рты и выходящий из них, пробегает по сочным влажным губам. Чувствует дурманящий аромат тел, который решетка уже не сдерживает…
В их рассказах нет и следа раскаяния. Они описывают прикосновения, чтобы воскресить их во тьме маленькой исповедальни, чтобы не позабыть вкус запретной любви.
Перепуганный отец Андре обнаруживает у своей благонравной паствы целую любовную сеть, паутину желания, в которую он влип. Он молится, но тщетно, молитва его иссушена, и даже стеклянные мадонны ему улыбаются.
– Ты должна скрыться за болью, – сухо требует священник. – Как ты смеешь вылезать вперед? То, что ты несешь в себе, больше тебя. Сумеешь ли ты когда-нибудь перестать думать о своем злосчастном голосишке? Сумеешь ли забыть о себе?
– Позвольте мне повторить еще раз.
– Не сегодня. Ты уже наскучила нам своим воркованием. Я тебе сто раз говорил – линия, ищи линию.
В следующую субботу, готовясь к богослужению, отец Андре перехватывает томные взгляды собравшихся в его церкви прихожан, разгадывает жесты. Он теряется среди этих взглядов, а недавно обретенное знание сердечных тайн его тяготит.
Внезапно голос Анхелы раскалывает свод надвое, и в центральный проход медленно вступает солнце.
Клару во втором подвенечном платье – роскошном, усыпанном серебряными и перламутровыми блестками – ведет к алтарю Хуан, муж Аниты, у которого живот теперь выпирает из неизменного парадного костюма. Затем появляется М. Д. Такой же белый, как его юная невеста, он приближается один под пение Анхелы.
Глядя на Клару, отец Андре ищет источник света, что обрисовывает ее силуэт. Но, не найдя, сдается и примиряется со своими странными видениями, не доискиваясь причин. Его церковь полна влюбленных, солнце явилось, чтобы обвенчаться со старым извращенцем, а самый прекрасный голос на свете, созревший в гортани непривлекательной женщины, терзает его чувства. Что ж, да будет так, если такова Его воля!
Анхела не подходит к причастию, он ждет ее, тщетно высматривает в долгой череде серьезных лиц, приближающихся к алтарю. Ему недостает близости ее губ! Почему она отвергает Тело Христово? Какой грех укрывает?
– Мир Господа нашего да будет всегда с вами.
– И со духом твоим.
– Идите с миром!
Кто бы ее заметил, если бы она не пела? Но она поет! Не соблазн ли она? За этим голосом кроется тело женщины, трепещущее, когда ей удается сделать в точности то, чего он от нее добивается. Они едины в музыке. Он требует, она повинуется. Но кто в конечном счете дергает за ниточки?
Со временем он научился противиться женской красоте. Но настолько заурядного лица он не остерегался. Может, голос у нее и впрямь дьявольский, как говорят его прихожанки?
Ходят слухи, будто мать ее была ведьмой и будто весь их род проклят. Они лишены души! Если в этом замешан дьявол, он его учует!
– Нет, это не годится! Ты бездарь, ты неспособна спеть радость! – бушует священник. – Эта радость гимна тебе не дается. Твой душевный регистр слишком узок.
– Отдайте этот гимн кому-нибудь другому! Я больше не могу!
– Хватит уже строить из себя мученицу! И повтори все сначала еще раз.
С тех пор как Клара вышла замуж, солнце встает позже. Светило двора Гамбетта скрылось, середина двора пуста. Остался лишь слабый след на земле, еле различимый отпечаток исчезнувшего света. Клара теперь живет на вилле своего мужа, и небо над городом хмурится.
Анхела уже довольно давно не встречала младшую сестру в парке с вольером. Ни о чем не думая, кроме своего пения, поглощенная своими горестями, она не тревожится и идет в церковь репетировать. Надвигается гроза.
Неф пуст, отец Андре отослал других хористов и ждет ее в исповедальне. Он стучит в окошко, чтобы сообщить ей о своем присутствии. Оглушительный грохот.
Она преклоняет колени в деревянной каморке. Лицо священника так близко, что она слышит его дыхание. Церковь словно затаилась, даже витражи немы. Их краски умолкли. Молчание отца Андре ее вопрошает. Должно быть, глаза у него опущены, как всегда, когда он слушает ее пение, должно быть, он смотрит на свои ноги!
Ворона нетерпеливо топчется на скамье.
Что Анхела могла бы сказать человеку, который смотрит на свои ноги? Ничего.
И все же понемногу их дыхания начинают смешиваться.
Она хотела бы запеть, но ничего не получается, и вместо нее это делает ее птица.
Мир погружается в темноту. Снаружи яростный ливень пронимает до костей, в непроглядной тьме тонет всякая радость.
Карканье птицы вторгается в их близость. Они больше не едины.
– Почему ты больше не причащаешься, дитя мое? – в конце концов спрашивает священник.
– Я боюсь ваших рук.
– Что в них такого страшного?
– Они нежные.
– Нежные… – повторяет отец Андре. – Но, дочь моя, разве могут руки священника испугать чистую душу?
– Я так волнуюсь, когда пою для вас. Может, моя душа не так уж чиста?
– Другие говорят, что у тебя колдовской голос.
– Другие, наверное, правы.
– Что ты чувствуешь, когда поешь?
– Ваше и свое присутствие. Я теперь пою только для вас. Остальной мир обрушился. Вы меня слушаете, и я знаю, что существую.
– Тебе остается только молиться, чтобы бороться с тем, что в тебя вселилось.
– Чтобы сражаться со своей любовью?
– Чтобы сражаться с тем, кто сделал тебя своим орудием!
– Я не понимаю.
– Ты – враг! Разве ты не видишь, что тот, кто в тебя вселился, старается обмануть нас обоих? Его голос прокладывает себе путь к моей вере, его голос пытается меня околдовать, отдалить от света.
– Но это мое пение!
– Заметила ли ты, как внезапно потемнело небо? Дьявол поет твоими устами. Он стремится меня соблазнить. Ты должна заставить его умолкнуть, больше не петь.
– Тогда я перестану существовать.
– Он будет побежден! Если у тебя нет на совести других грехов, покайся! Епитимьей, которую налагает на тебя Господь, станет это молчание.
Моя сестра монотонно исповедалась в своем грехе.