Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 56)
Пусть вселившиеся в меня призраки вернутся в свою тьму, оставив меня наедине с моей внутренней пустотой!
Пусть эхо не повторяет давних шепотов!
И пусть я наконец помру, как моя сестра Анхела со слишком круглыми глазами, чью душу глупец искромсал, чтобы извлечь оттуда химеру дьявола. Он заткнул ей рот, чтобы перестать ее любить, подтолкнул к гибели, а затем, поняв наконец, что борьба его была напрасной и что он всего лишь человек, бросился в разверстую могилу, скатился на ее труп.
После того как Сальвадору изрезали лицо, Анхела перестала петь. Она слушала бормотание пестрого города. Она слышала разнообразные языки, еврейские, мусульманские, христианские молитвы. Она слушала, но больше не пела с тех пор, как на другом берегу ей в горло воткнулся шип, с тех пор как столько крови пролилось через ее рот, заливая улицы незнакомого городка, воспламеняя души безмолвных бедняков, по ее вине внезапно брошенных в непосильную для них битву.
Здесь ее пение разрушило бы город.
Однажды ворона привела ее в сад, откуда доносился многоголосый щебет. За этими стенами жили птицы.
Ворота были открыты, и она вошла.
Птицы десятками порхали в огромном вольере, перекликаясь длинными музыкальными фразами.
Ей внезапно захотелось им ответить, тоже запеть, несмотря на шип.
И зазвучал ее невредимый голос. Все тот же чистый голос, разрывавший душу.
Она не заметила людей, обедавших в парке по ту сторону птичника.
В этом саду был человек, которого терзали сомнения, он впервые сидел за одним столом с вельможами и ел молча, стараясь своей сдержанностью и хорошими манерами заставить позабыть об убожестве своей паствы.
Восхитившись чудесным голосом, долетавшим, казалось, из птичьего вольера, все стали искать его источник.
Анхелу привели к большому столу, уставленному изысканными яствами, хрусталем и фарфором. Кто она такая? Что она здесь делает? Кто позволил ей войти сюда без спроса? Чтобы ее простили, она должна им спеть.
Анхела, сбитая с толку противоречием между веселыми лицами и суровыми упреками, не стала упираться. Она повиновалась, глядя на человека напротив – единственного, кто не произнес ни слова. Смутившись, он опустил голову и уставился в свою тарелку, сплошь разрисованную птицами. Но юная певица с некрасивым лицом тоже была там, среди тщательно обглоданных куриных косточек, она была там и пела о любви-тюремщице.
Гости в восхищении аплодировали. А одна пьяная женщина внезапно возмутилась, что так много маленьких созданий томится в неволе, и пожелала немедленно открыть вольер и выпустить птиц. Хозяин дома, элегантный старик в белом костюме, остановил причудницу, когда ее ботинки уже ковыляли среди куртин, и мягко увел в аллею. За этим последовал долгий спор между пьяными за столом – спор о пользе пленения, в котором человек, все еще смотревший в свою тарелку, участия не принимал.
Ворона положила конец спору, усевшись на плечо Анхелы, и всем захотелось потрогать птицу. Седовласый хозяин, большой любитель пернатых, рад был добавить новый экземпляр к своему собранию и предложил моей сестре на него работать, заниматься этим вольером и его обитателями, крылатым и музыкальным народцем.
У нее спросили, в каком квартале она живет, а когда она ответила, все повернулись к человеку, молча уткнувшемуся в тарелку. Неужели она впервые видит отца Андре? Он служитель Божий и большой музыкант. Служит как раз там, в Нотр-Дам д’А., в квартале, где так много испанских эмигрантов, голодранцев, которые толпой заявились сюда с того берега Средиземного моря, там им было не выжить. Анхела сказала, что не узнала его. Какое лицемерие! Можно ли не узнать такого красавца? – воскликнула пьяная дама и расхохоталась.
М. Д. продолжил:
– Так, значит, вы не поете в церкви? Как немилосердно приберегать подобный голос только для себя и не делиться им с Богом и людьми! Его тембр так чудесно сочетался бы со звуками органа… Вы знаете церковные гимны? Неважно, отец Андре вас научит. В ближайшее же воскресенье мы все придем вас послушать.
Анхела ушла радостная, она не обратила внимания на то, что о ней говорили. А ведь дама в ботинках не стеснялась описывать уродство юной посетительницы, ее грузную коренастую фигуру, ее оскал, ее грубые черты, ее огромные неподвижные глаза.
– Вы не находите, что она смахивает на курицу? Кто бы мог подумать, что Господь спрячет такую красоту в горле подобной женщины? Словно жемчужину в скучной устрице!
– Ты преувеличиваешь, – возразил ей М. Д. – Она не уродливая. Всего лишь заурядная.
– Нет, она безобразная, а Господь любит пошутить, только и всего! Ему нравится удивлять публику! Так ведь? – продолжала захмелевшая дама, обращаясь к священнику. – Обречь на безбрачие такого человека, как вы! Какая расточительность! Разве Господь не чертовски порочен?
– Да замолчи же, пока мой юный гость не сбежал из-за тебя! – оборвал ее хозяин дома.
Вот так Анхела снова стала петь. И ничего серьезного, ничего мрачного вроде бы и не слышалось в ее голосе. Город не загорелся.
Начиналась новая жизнь. Она каждый день будет работать в вольере М. Д., заботиться о его обитателях, отвечать на птичьи трели и, раз ее об этом попросили, петь и в церкви тоже, для людей, как она некогда делала в Сантавеле, в оливковой роще Эредиа, где на ее голос откликались
Назавтра она окунулась в прохладу маленькой церкви, чей неф со всех сторон весело пронизывали цветные лучи. Солнечный свет, пропущенный сквозь витражи, окрашивался в яркие игривые тона, и никакой торжественности в этом месте не было. Церковь оказалась более теплой, чем ее священник. Хотя Анхела уже бывала здесь с тех пор, как прибыла в эти края, ей показалось, что она входит сюда впервые.
Хор репетировал “Аве Мария”. Не прерывая его, отец Андре знаком подозвал мою сестру. К сожалению, у него была музыкальная душа, и он сам дирижировал своим хором. Он посвящал ему немало времени. Когда настала тишина, он представил хористам Анхелу, которую все они знали хотя бы по имени, потом попросил ее что-нибудь спеть, чтобы все смогли услышать, как звучит ее голос в храме, услышать его тембр. Что угодно, лишь бы оно не было святотатственным.
Звонкий высокий голос вонзился в их плоть.
Отец Андре, блуждая взглядом по плиткам пола, слышал, как в горле Анхелы вибрирует шип, он слышал эту боль. Эту великолепную боль!
Разве может христианин не поддаться чарам этой боли, если церкви возведены на костях мучеников, если катехизисы ставят в пример принесенных в жертву детей, если верующие молятся перед образом Матери, оплакивающей умершего на кресте Сына? Разве можно не любоваться страданием, если Бог подал нам пример, принеся в жертву своего Сына, позволив ему плакать кровавыми слезами и выставлять напоказ свои раны? Терновый венец, крест, искупление святых – надо страдать, чтобы удержать мир в равновесии, платить, чтобы другие могли идти дальше.
Да, отец Андре воспринимал боль как соль земли! И вот теперь голос этой маленькой женщины выплескивал в его церковь горе, наполнявшее его тело несказанной нежностью. Его душа трепетала. Заостренное пение Анхелы терзало его плоть, проникало в него, возбуждало его чувства. Тогда священник попытался защититься, захотел утопить этот голос среди других поющих голосов, но тот настолько выбивался, что разрушал стройный хор. Только орган мог его сопровождать.
– Будешь солисткой, больше ты ни на что не годишься! – сухо заключил он, перед тем как всех распустить.
В следующее воскресенье М. Д., снова облаченный в ослепительно белый костюм, вместе с друзьями пришел послушать, как поет девушка, которой он покровительствовал.
На паперти ждала окутанная солнцем Клара. Увидев, как из нарядного экипажа вышел белый с ног до головы старик, она улыбнулась ему и совершенно естественно взяла его под руку, словно как раз его-то и ждала. Если старик и был удивлен, он не подал виду и включился в игру прекрасной незнакомки. Они вместе вошли в церковь и бок о бок прошли по центральному проходу. Друзья богатого судовладельца не знали, что и думать. Они вполголоса переговаривались, пытаясь выведать, что это за новая возлюбленная. Как правило, М. Д. не был таким скрытным.
Дойдя до середины нефа, он расстался с моей сестрой, чтобы она села среди женщин, потом быстро, словно юноша, на нее взглянул, увидел в устремленных на него соломенных глазах огромную любовь и задрожал при одной только мысли о том, что это прекрасное создание может ускользнуть. Тут Анхела запела, и чувства старикана от этого будто удесятерились. Он сел подальше от друзей, на самый край скамьи, чтобы вволю наглядеться на Клару, чтобы упиваться ее солнечной красотой. Прихожане, захваченные голосом Анхелы, не заметили зарождающегося романа. И даже сам священник еле справился с волнением и с трудом смог отслужить мессу.
После благословения голос снова заполнил церковь и души, вливая в них такую сладкую боль, что никто и не подумал выйти раньше, чем он смолкнет. Никто, даже Клара, которой не терпелось вернуться к свету и к этому человеку с серебряными кудрями.
Оказавшись снаружи, на солнце, Клара подвела М. Д. к собравшемуся на паперти клану Караско. Все ждали Анхелу, чтобы поздравить ее.
Мартирио держала на руках первенца, а живот ее под юбками снова начал округляться. Теперь Клара могла делать все, что ей заблагорассудится, это больше не забота Мартирио, и свои ядовитые поцелуи она приберегала для мужа. Она лишь удивилась, что Клара влюбилась в старца.