Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 55)
Мартирио почувствовала, как ее захлестывает ненависть, но медлила. Во дворе были люди, ее могли увидеть.
– А может, мне расплатиться вместо нее? – тихо предложила она.
– Договорились! – согласился Люнес, теперь решившись посмотреть ей в глаза.
– Жди меня на пустыре за самым большим кустом. Приду, как только смогу, – закончила она и захлопнула дверь у него перед носом.
И радостный стекольщик растянулся всем длинным костистым телом на красной земле. Заботливо уложил свои стекла на одеяле рядом и стал ждать, мечтая о двух сестричках.
Тень и свет жили под одной крышей!
Его губы должок получат, но, может, и рукам что-нибудь перепадет? Достаточно сказать, что младшая ему пообещала. Нет, он удовольствуется поцелуем, уже не так мало, а в другой раз, глядишь, и побольше сможет урвать. Не сказать, чтобы ему так уж нравилась эта внезапно засыпающая и потеющая светом девчонка! Но можно ведь, добившись от нее обещания, потребовать платы у той, другой, что смотрела свысока и отдавалась в темноте. Наверняка она не такая холодная, какой прикидывается. На каждый день свои заботы, а на каждую ночь – свои радости!
Лежа навзничь на сухой земле и глядя на звезды, он предавался ночным грезам. Но вдруг она не придет?
Он несколько раз слышал шаги, однако ни один из темных силуэтов, шедших по тропинкам через большой пустырь, не сворачивал к его кусту.
Мышцы постепенно расслаблялись, отяжелевшее от усталости и вожделения тело вжималось в землю. Он не должен засыпать, разве что на минутку закрыть глаза, чтобы дать им отдохнуть. Только на минутку. Но до чего же тяжелые веки! Ни за что ему их не поднять! Он почувствовал, как его втягивает в пустоту, казалось, что он опрокидывается назад, падает…
И тогда он, содрогнувшись всем телом, опомнился и впился ногтями в землю, чтобы замедлить падение. Сердце рвалось из груди. Он испуганно огляделся. Рядом с ним сидела Мартирио, и была она темнее ночи. Он приподнялся на локтях, затем сел, провел длинными узкими ладонями по безбородому лицу, чтобы прогнать сон и страх. На душе полегчало.
– Давно ты здесь сидишь? – зевая, спросил он у моей сестры.
– Довольно давно и уже собралась уходить, – холодно ответила та.
– Надо было меня растолкать. Дни тянутся бесконечно. Лучше бы лета вообще не было. Солнце слишком тяжелое, его не снести. Да еще твоя сестренка заставила меня побегать! Ну, иди ко мне, поцелуемся! Не бойся, я тебя не съем! Дай я тебя обниму! Ну вот! Да ты замерзла, ты вся дрожишь! Ничего, я тебя отогрею!
– Ты точно уверен, что хочешь получить обещанный поцелуй?
– Еще как хочу! От тебя так несет ночью, что прямо-таки до смерти хочу. И потом, сейчас пока что понедельник, а для меня в понедельник все всегда к лучшему. Это мой счастливый день. Так что я тебя не отпущу, пока ты свои губы не прижмешь к моим. Вот увидишь, ты запросишь добавки, поцелуи мои слаще сахара.
– Ты сам напросился!
– А то как же! Не спорю! Я уже истомился весь, а ты все тянешь, и вот-вот настанет вторник.
И тогда Мартирио подставила ему губы, и Люнес жадно в них впился. Его длинные женственные пальцы с грязными ногтями нежно обхватили ледяное лицо моей сестры, потом начали спускаться и прокладывать себе путь в вырезе ее темного платья. Мартирио внезапно раскидала ночь во все стороны, вырываясь из его рук, а высвободившись, помчалась, задыхаясь и плача, через лунную пустыню с разметанными по ней тенями.
Она пробежала через ворота, влетела в нашу комнату, забралась в Кларину постель и долго смотрела на сияющую улыбку сестры.
Вот уже во второй раз она дарит смерть человеку, который ее не желал.
Обливаясь слезами, она все еще чувствовала на лице и на груди след горячих ладоней стекольщика. Его тонких, нежных рук. Почти женских…
Назавтра под конец дня Клара убежала догонять солнце и остановилась на том же месте, где накануне встретила Люнеса. Но она прождала его напрасно, человек в стеклянном панцире не появился.
Мартирио было поручено до темноты найти сестру.
На плацдарме спиной к солнцу стояла радостная Клара.
Он был здесь, стоял в ореоле стекол рядом с Кларой и смеялся. Добивался от нее обещания сотен поцелуев и ласк и ждал ночи.
– Твой проклятый поцелуй меня всего взбаламутил, – шепнул он на ухо подошедшей к ним Мартирио, – меня так разобрало, что я всю ночь шатался по притонам.
– Что ты здесь делаешь? – смертельно побледнев, спросила моя сестра.
– Ты на меня смотришь, как на привидение, – удивился он. – Ты не подумай, хоть с виду и не скажешь, но чувства у меня есть. И мне очень хочется повторить сегодня вечером. Прижаться всем телом к твоему прохладному телу… Мне-то всегда жарко, я потею так, что в дни, когда мир дрожит в перегретом воздухе, боюсь расплавиться. Так что пока твоя прелестная сестренка не уснула, скажи мне, собираешься ли ты и сегодня вечером вместо нее расплатиться всеми теми лакомствами, какие она мне наобещала. Если нет, то придется потом этой плутовке с соломенными глазами, которая только того и ждет, возместить мне убытки.
– Приходи в полночь к тому же кусту, и я с тобой расплачусь. А пока оставь нас! Уходи вместе со своими паршивыми стеклами!
– Тогда до скорого, ночка моя!
Смерть Люнеса не брала. Яд Мартирио становится медом под его языком. Все лето он погружался в ночь, ласкал ее тени, плакал от наслаждения, распалялся, прижимаясь к холодному телу моей смертоносной сестры, чье ночное благоухание так любил. А Клара обещала все больше и больше – до того осеннего дня, когда Мартирио почувствовала у себя в животе горячее биение. Новое дыхание втянуло ее в себя, и она улыбнулась, сидя одна в своем углу, она впервые улыбнулась.
Она не рассказала об этом Люнесу, но он в конце концов заметил происходившую метаморфозу: его ночка была непорожней, она округлялась, как луна. Он хотел бежать, удрать из красной пустыни, никогда больше не видеть этой пахнущей ночью молодой женщины с холодным взглядом, полным теней. Но не смог улизнуть от своего вожделения. Не смог оторваться от прохладного тела этой женщины – тела, которое каждую ночь преподносилось ему в кустах. Только однажды он не явился, отправился утолять свое желание в другом месте. Мартирио подумала, что он, наверное, наконец умер, оставив ей эту жизнь в глубине ее тела.
Однако на следующий вечер Люнес как ни в чем не бывало появился снова.
– Ты – моя ночка, – признался он ей. – Лучше выложить тебе все начистоту: твоя сестра меня не волнует. Она дышит жаром на мои усталые глаза. Это твою тень я целый день жду, прохладную тень, которая появляется из глубин и ласкает мое пылающее тело. Я прекрасно вижу, что ты в положении. Я не хотел этого – семьи, которую надо кормить, мальцов, которые сядут мне на шею вдобавок к этим проклятым стеклам. Но теперь я только тебя и вижу во сне, ты прогнала всех других, всех этих обычных шлюх. Без тебя мои ночи пусты – хоть криком кричи. Да, ты – моя ночка. Так вот, может, нам подумать о том, чтобы любить друг дружку без третьих лишних и поселиться где-нибудь вместе. Если ты согласна, я завтра поговорю с твоей старшей сестрой.
– Я согласна, – едва слышно прошептала Мартирио в темноте.
Их поспешили обвенчать, и на этот раз свадьба была скромной, потому что из-за Клары все от нас отвернулись. И Анита поняла, почему предназначенное для нашей сестры подвенечное платье было таким широким.
В нашем дворе освободился один из домов. Люнес и Мартирио в нем поселились, там родился их первенец. Мартирио ни разу не осмелилась его поцеловать, но без конца укачивала на своих темных руках, и ей захотелось еще детей, много детей. Ей нравилось, когда живот у нее был полон, когда в нем билась жизнь. Она безудержно отдавалась Люнесу, своему глотателю теней с длинными женственными руками, а тот был ненасытен и делал ей одного малыша за другим. Смерть была плодовита, она округлялась и рожала веселых деток, которые с воплями гонялись друг за дружкой на солнце. Родители дали им французские имена. Жан, Пьер, Франсуаза, Ришар, Клер, Анна и Ивонна толклись в тесном домике, вгрызались в жизнь и висли на шее у веселого стекольщика, не устававшего изумляться, откуда их столько.
Чистая страница
На мою страницу опустилось молчание ночи.
Молчание – и более ничего.
Я слышу, как бьется в пустыне моей жизни мое занесенное песком сердце.
Вольер
Сказительница умолкла, ее сказки стали всего лишь воспоминаниями, заключенными в моей душе. Они скитаются внутри моей пустой оболочки, и я по одному достаю их, чтобы выложить на бумагу.
Но вот уже которую ночь наружу не просачивается ничего, ни единого слова. Безгласные сказки прячутся, зарывшись в мою плоть, а страница остается белой. Шепоты смолкли. Лишь боль еще указывает мне дорогу. Я приберегла худшие воспоминания под конец. Они делают вид, будто исчезают, но я чувствую, что они затаились в тени, которую я взрезаю, окопались там.
Я выдавливаю слова ногтями из своего больного ума, и они выходят оттуда – желтоватые, густые.
Напоследок я приберегла вольер.
Воспоминания и сказки вперемешку, впитанные с молоком и слезами, текущие в моей крови.
Напоследок я приберегла Анхелу и того человека, который так любил ее голос.
Воспоминания и сказки, брошенные в лицо этой далекой женщине, глухой к моим мольбам, навсегда ушедшей, так мало меня любившей, покинувшей меня, одинокую, в мире, где меня не ждет ничего, кроме давних горестей – и даже не моих!