Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 34)
Какая победа! Они провозгласили деревню свободной коммуной. Крестьяне погибли не напрасно, и надо держаться, организовать оборону этого священного места!
Остатки группы Сальвадора разместили свой штаб в одном из залов мэрии, который пощадил пожар, и теперь обсуждали дальнейшие действия, поскольку было очевидно, что притворно либеральное правительство Сагасты, даже если оно установило всеобщее избирательное право для мужчин и разрешило существование всех партий, не позволит им вот так взять на себя управление коммуной. Армия точно прибудет сюда! Власти не поскупятся и пришлют не меньше пятисот человек, чтобы подавить восстание, пока оно не охватило весь регион, перекидываясь из деревни в деревню до самой Гренады, а там полыхнет и весь юг страны.
Одной только песней полки не победить. Повстанцы собрали все, что могли: охотничьи ружья землевладельцев, оружие гражданской гвардии, боеприпасы, порох. Все должны научиться этим пользоваться – на этот раз ярости и вил будет недостаточно.
Сколько времени у них осталось, чтобы подготовиться к обороне? Они не имели ни малейшего представления. Детям поручат нести караул, спрятавшись на деревьях, в кустах, и они подадут сигнал, как только заметят на дорогах движение.
Вставал и другой вопрос: что делать с теми, кто занял гасиенды и наслаждался роскошью покойников, спал на их шелковых простынях и ласкал еще не остывшие тела их жен? Как вернуть этих заблудших, зараженных неистовством прошлой ночи, на путь разума?
Хуан организовал в деревне работы по расчистке. Улицы следовало убрать, мертвецов – похоронить.
Шили саваны, сожалея о священнике и о разоренной церкви. Скудные речи анархистов-оборванцев не шли ни в какое сравнение с пышностью католических обрядов, анархисты не сулили павшим никакой загробной жизни! Прощание становилось окончательным и жалким. Тела, завернутые в знамена, скатерти или занавески из уцелевших общественных зданий, заталкивали в наскоро вырытые рвы. Как дорого обошлась эта свобода! Из санитарных соображений похоронили также гвардейцев, священника, местных богачей, знать и чиновников и, чтобы убрать пятна крови, уже частично выпитые землей и сожженные солнцем, разворошили пыль на дорогах и на главной площади, которую переименовали в площадь Надежды –
Балкон заскрипел, когда Хуан в свой черед принялся вещать об этой доброй красной и тучной земле, которую богачи из поколения в поколение кормили истощенными трупами, об этой удобренной мертвецами почве, веками орошавшейся крестьянскими потом и кровью и отныне принадлежавшей всем. Каждый получит свою долю. Но он упирал и на другое – откроют школу, где дети и взрослые научатся читать и писать…
Хуан бесновался перед почти обезлюдевшей улицей, драл глотку, вопил о надежде на будущее, но его слушали лишь несколько безучастных прохожих, равнодушно глядя, как он размахивает руками, взгромоздившись на шаткий выступ.
И тут балкон рухнул.
Страх
– Его нельзя перевозить! – объявил Эухенио. – Ваш Сальвадор не может двигаться, да и не только он! Мы пока останемся в горах. Говоришь, я нужен раненым внизу? Но мне хватает работы здесь, с теми, кого принесли в лагерь. Парней, которых надо лечить, у меня более чем достаточно! Не говоря уж о том, куда вы их засунули. Эта пещера будет похуже монастырской трапезной! На меня одного с двумя бабами и кучей детей – полтора десятка искалеченных бедолаг. Возьмите с собой Бланку, она многое умеет. Или швею – она творит чудеса! А я в деревню больше не сунусь. И, раз уж об этом зашла речь, лучше не сообщать людям внизу о том, что я здесь. Того и гляди свалят на меня пропажу трех малышей год назад… Ваши крестьяне жаждут крови, а я знаю, какие слухи ходили тут насчет меня… Так что я остаюсь здесь. Разумеется, надо будет пополнить припасы. У графини имелась коллекция всевозможных растительных экстрактов, я не прочь на нее взглянуть. Надеюсь, старая карга померла?
– Ее тела не нашли, – ответил Мануэль, который был на посылках у Хуана, поселившегося в деревне. – Говорят, слуги помогли ей бежать.
– Как же так! Ваши повстанцы упустили самого заклятого врага народа? – возмутился врачеватель. – Хотите знать мое мнение? Ваша революция провалилась! Крохотный гарнизон гражданской гвардии, заурядный капитан, звезд с неба не хватавший, да несколько вполне безобидных обывателей – а крупная рыба ушла из сетей! Как бы там ни было, я пока что с места не сдвинусь! Армия вскоре снова займет вашу паршивую коммуну, а я предпочитаю держаться подальше от сражений. Но ты все-таки скажи Хуану, что Сальвадор спасен. Как только швея покончит со своими молитвами, ты сможешь с ним поговорить. Он один в своей пещерке. Тебе не кажется, что дальше ехать некуда – последователя Бакунина ставят на ноги святые и призрачные тени? Да еще эти проклятые твари украли у меня записную книжку! Вашей революции придется так или иначе мне за это заплатить! И чем раньше, тем лучше!
Всех раненных во вчерашних боях мятежников, за исключением Сальвадора, устроили прямо на земле в самой большой из пещер на склоне горы. Когда Мануэль приблизился к громадному провалу, ему показалось, будто стонут не раненые, а сами камни.
Нырнув в пещеру, он словно оказался в аду: то, что было слышно снаружи, не шло ни в какое сравнение с оглушительным шумом, царившим в гигантской пещере. Под сырыми сводами созданного самой природой собора заунывно выпевал орга́н скорбей, стоны раненых и завывания ветра сливались в устрашающую симфонию, в которой находила свое место каждая капля воды, сочившаяся по монументальным сталактитам. Пламя нескольких факелов, дрожавшее от ледяного дыхания, лишь усугубляло мрачную обстановку, в которой агонизировали его товарищи.
Мануэль долго стоял в замешательстве, разглядывая преддверие геенны, этот кошмар из тьмы и камня, где несчастные обреченные ожидали, когда перед ними распахнутся врата царства мертвых. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, навеваемых этим дантовским зрелищем, он сосредоточился на собственном дыхании, вслушался, как бьется сердце, – ему нужно было убедиться, что он все еще жив, и лишь тогда он сумел совладать со страхом.
Он обошел друзей, тихо поговорил с каждым, выслушал признания, коснулся слипшихся волос умирающих, поблагодарил Бланку. Повитуха, выбиваясь из сил, мыла, перевязывала, облегчала страдания и утешала тех, кого еще вчера не знала. За несколько месяцев скитаний старая цыганка исхудала, но неспешные движения и тяжелая походка крупной женщины остались прежними. Эта стойкая память тела, неспособного воспринимать себя худым, создавала обманчивое впечатление полноты.
– Ни зги не видать, – ворчала Бланка, снуя между лежащими или сидящими, привалившись к сырым стенам, телами. – Вы собрали их здесь, а нам теперь приходится на ощупь лечить их в темноте. Да еще этот шум, удивительно, каким грохотом отзывается в этой дыре малейший шорох. И это еще бедняги стараются не кричать. Так что можешь себе представить, как тут звучат вопли боли! Сегодня утром мне самой пришлось орать, чтобы меня услышали, и даже те, кому хуже всего, поняли и теперь зажимают в зубах рукав рубахи. А из глубины пещеры дует так, что кровь стынет. Лучше было оставить их снаружи, под деревьями, погода теплая. Незачем было набивать их сюда! Вынесите их наружу! Мы сделали что могли. Мы бы подтащили их к свету, но большинство из них слишком тяжелы для нас с Фраскитой. А Эухенио отказывается их трогать, он говорит, мы их убиваем, когда дергаем. Надо бы двоих таких, как ты, чтобы вытащить бедняг.
– Я бы вам прислал в помощь нескольких парней, но, по правде сказать, нам внизу тоже приходится нелегко, – ответил Мануэль, подавленный открывшимся зрелищем.
– Вы продолжаете сражаться? – спросила повитуха, выводя его на свежий воздух.
– Нет. Но там столько трупов, столько раненых! Надо навести порядок, всех успокоить, прекратить грабежи, утешить тех, кто сожалеет о вчерашних событиях. Еще ничего не закончилось. Я поговорю с Хуаном. Но ты – не согласишься ли ты завтра спуститься, чтобы помочь? Внизу есть женщины и дети, нуждающиеся в лечении, а Эухенио отказывается туда идти.
– Ничего удивительного! Я приду, но при условии, что ты засветло проводишь меня обратно.
– Обещаю. Послушай, как ты думаешь, могу я навестить Сальвадора?
– Почему бы и нет?
– Ну эти тени, молитвы… Я не хотел бы помешать.
– Ты тоже боишься! Знаешь, эти разговоры о призраках – пустая болтовня, не надо верить всему, что люди рассказывают! Посмотри на этих бедолаг, одни из них одурманены снадобьями Эухенио, другим так плохо, что вот-вот помрут, и что же, ты вправду думаешь, будто в этом полумраке им не может привидеться всякое? Когда страх сгущается, разливается в воздухе, то начинаешь искать для него лицо.
– Эухенио говорит, что тени украли у него записную книжку.
– Эухенио горазд врать! И, к сожалению, это еще самый мелкий из его пороков. Ну будет тебе! Фраскита никакая не ведьма, она знает то, что другие просто забыли, у нее дар, только и всего! Ваши ружья и ножи куда опаснее тех сил, к которым она обращается.
– Раз ты говоришь про силы, значит, сама в них веришь.
– Я во всё верю. Но не боюсь.