Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 33)
Вольных людей, которые вскоре умрут.
Навстречу Мануэлю двигались вереницы поджигателей, распевавших песню Анхелы, он спрашивал, где пришлая – та, что явилась в роскошном подвенечном платье, мать девочки, что пела на главной площади.
Девочку запомнили все, она стала частью и сердцем их истории. Разве можно называть ее пришлой? Малышка, чей птичий голос сражался вместе с ними, несомненно, родилась в этих краях. Она погибла на главной площади, расстреливая своей песней гражданскую гвардию. Героиня! Один видел, как она свалилась с плеч Хесуса, когда пуля попала ей прямо в грудь, другой говорил, что сам капитан набросился на нее и вонзил в нее нож, но из длинного разреза на детской шее дыхание еще долго выплескивалось песней. Ошеломленного капитана будто бы заколол один из их товарищей, когда тот тряс мертвую девочку, чтобы заставить ее умолкнуть. По словам третьих, девочка жива и сейчас в лагере Сальвадора.
– Завтра, когда придет армия, она будет здесь. Если только не ушла, чтобы разжечь пламя в других селениях. Да здравствует революция!
Мануэлю не удавалось добиться ничего толкового от перевозбужденных людей, которых ничто уже не трогало, кроме огня, крови и черного неба, чью непроглядную темень лизало пламя мятежа. В конце концов ему повстречалась одна из тех печальных, не поддавшихся общему помешательству женщин, которые отвели Анхелу к матери, а теперь хлопотали над убитыми и ранеными. Женщина показала, какой дорогой укатила тележка. Среди голодранцев Мануэль узнал Хуана и сумел вырвать его из революционного угара, напомнив, как важен для их дела Сальвадор. Жизнь вождя зависела от швеи, и оба помчались в погоню за Фраскитой.
Она ушла дальше, чем они могли подумать, и поначалу наотрез отказалась возвращаться. Но когда упомянули Бланку, швея смягчилась, позволила Мануэлю впрячься в тележку и тащить ее к лагерю. Однако и речи не могло быть о том, чтобы Фраскита села на лошадь позади одного из мужчин, чтобы добраться быстрее, – она не хотела оставлять детей неизвестно с кем. Тем более в такую ночь! Тогда Педро и Анхелу усадили на лошадь Хуана, Мартирио и ее мать – на лошадь Мануэля, адъютант Сальвадора шел посередине и вел обоих животных в поводу. Анита со шкатулкой в руках сидела в тележке рядом с Кларой – едва различимым в этой огненной ночи светлячком.
По дороге Фраскита старалась вспомнить лицо человека, который за несколько часов до того отдал ей свой кошелек. Она сама удивилась, до чего точно помнит каждую его черту. Может, она просто их вообразила? Оба мятежника уговаривали ее поспать – ей понадобятся все силы, чтобы сшить Сальвадора.
Ночь постепенно затихала. Костры еще горели, но стрельба почти смолкла, лишь отдельные выстрелы доносились издали. Детей успокаивало и то, что рядом были люди, и дыхание лошадей, и их мерный шаг. Никогда еще они не ездили верхом. Анхела уснула, привалившись к спине брата, уткнувшись лицом в его рыжие кудри.
– Зачем все эти люди дерутся между собой? – спросил Педро у человека, который шел рядом с лошадью.
– Чтобы создать новый мир. “Радость разрушения есть в то же время творческая радость”. Они слишком много страдали и терпели, слишком долго, – ответил Хуан.
– Они же все сломали! – сказал мальчик.
– Нет, старый мир живуч, он точно возродится из пепла. Крестьянам еще далеко до победы. Наверное, завтра нас всех повесят или расстреляют, но не все ли равно, мы давно уже умерли.
Когда маленький отряд добрался до лагеря, было еще темно. Бланка крепко обняла Фраскиту, сказала, что сейчас опасаться нечего, и обещала позаботиться о детях. Пока ждала их возвращения, она приготовила для них постель из мха и листьев в пещере поблизости. Им там будет хорошо, а она посторожит их сон.
Моя мать, с оливковой сумкой для рукоделия через плечо, вошла в маленькую пещеру, где лежал Сальвадор, и, едва кивнув Эухенио, долго всматривалась при свете керосиновых ламп в растерзанное лицо.
Выбрав среди катушек одну, с очень тонкой и очень прочной нитью, она чуть искривила иглу и принялась за работу. Не обращая внимания на сочащуюся кровь, мелкими стежками она сшивала кожу так же спокойно, как если бы это была ткань.
А когда в уставших от сумрака глазах все начало расплываться, на память ей пришли Человек с оливами и вскрик его разорванной железной решеткой одежды. В тот день она впервые починила человека, вернув ему его тень и желания, но стежки были недостаточно прочными, если он ушел, как только долг был уплачен, если не последовал за ней, если она видела, как его тень еще долго плясала на стенах одна после того, как человек покинул дом. Может, она делала с этим порученным ей лицом не то, о чем ее просили? Зашивая его, читая молитвы, заживляющие порезы, усмиряющие боль и приносящие сон, призывая к изголовью революционера древние силы и даря ему лицо, Фраскита постепенно поняла, что она делает. Она теперь свободна, и никто не принудит ее быть той, кем она не хотела быть, никто не заставит ее молчать, прятать то, что она создала, ее не заставят больше ненавидеть или любить. Она свободна – так же свободна, как свободен был палач, что сотворил такое с этим лицом. Другие грабили, убивали и поджигали, так почему бы ей не починить этого человека по своему разумению? И даже если он станет не похож на себя прежнего, эти синие глаза останутся при нем.
Она вспомнила вчерашний разговор, пыл, с которым Сальвадор говорил о своей борьбе, пока его товарищи пытались взвалить на осла мешки мельника. У этого человека желание крепко держалось в теле. Она улыбнулась ему и погладила по правой щеке, к которой только что приладила последний кусочек.
– Ошеломляющая работа! – восхитился Эухенио, который, то и дело макая перо в алые чернила, записывал и зарисовывал. – Откуда ты знаешь, где расположены мышцы?
– Я даже не знаю, что такое мышцы, – ответила моя мать, вырванная из своих грез.
– Мышцы заставляют различные части тела двигаться. Сейчас они превращены в кашу, однако ты сумела отыскать их во всем этом месиве.
– Это как нитки – тянешь и смотришь, что получается. Я пробую – и понимаю.
– А что за молитвы ты произносишь?
– Такое не объяснишь. Я должна сохранить эти молитвы. Найди мне яйца и посуду, чтобы сварить их.
– Ты хочешь есть?
– Нет. И угли раздуй!
Эухенио понял, что на этот раз больше ничего не узнает. Он отложил перо, сходил за оставшимися в его корзине с продовольствием двумя яйцами и чугунным котелком, а потом, наблюдая за швеей, когда она приступила к
Но стоило его перу заскрипеть по бумаге, как у него вдруг закружилась голова, и он в беспамятстве рухнул на пол пещеры.
Под утро совместное действие молитв швеи и снадобий Эухенио стало потихоньку рассеиваться и Сальвадор застонал. Когда швея делала последний стежок рядом с верхней губой, раздутое лиловое веко на одном глазу дрогнуло. Фраскита улыбнулась раненому, убрала иглы и, перешагнув через все еще распростертого на полу врачевателя, вышла из пещеры и поспешила к детям.
Она улеглась рядом с ними в пещере, где устроила их Бланка. Педро успел расписать мелом каменные стены – там появилось большое доброе лицо, под которым они с сестрой и спали. Беззубый ангел стерег их сон.
Через несколько часов Фраскиту растолкал Эухенио, повсюду искавший свою записную книжку.
– Отдай мне ее! – взмолился он. – Если хочешь, можешь выдрать страницы, которые касаются тебя, только отдай. Ты не умеешь читать, тебе она ни к чему!
– Я не притрагивалась к твоей записной книжке.
– Когда я потерял сознание, то увидел, как рядом с тобой над лицом Сальвадора работают тени. Потом ты через меня перешагнула, и что-то схватило книжку, которую я держал в руке. Мне это приснилось?
– Я видела только свою работу. Ни теней, ни демонов, ни записной книжки. Только человека, которого надо было зашить.
– Убирайся прочь! – вмешалась Бланка, разбуженная криками Эухенио.
Врачеватель нехотя повиновался. С руками, обагренными чернилами, которые разлились, когда он упал, он прошел мимо Клары, пытавшейся посадить среди камней сорванные накануне цветы, заглянул в маленькую пещеру, где лежал Сальвадор, и рухнул на свою постель, устроенную в нескольких метрах оттуда.
Балкон
В поселке мятежные крестьяне очнулись после ночи убийств, будто после попойки: голова гудит, на душе тошно. При свете дня их революция окрасилась по-другому. Теперь невозможно было обманываться насчет вчерашней бойни. Пришло время считать павших, а вместе с тем и осознать цену своего бунта. Так много трупов, так много крови, так много пепла! Угли еще тлели. Вчерашней жертвенной и убийственной сплоченности как не бывало. Каждый искал на улицах своих погибших, выкрикивал их имена.
Причитали, проклинали анархистов и гражданскую гвардию, проклинали Бакунина и ту поющую девчонку. Конечно, они разграбили лавки и гасиенды, но когда они насытились, боль, казалось, только усилилась.
Восстание не вернет тех, кого еще раньше убила нищета. Казарма не устояла, но сколько своих полегло ради того, чтобы ворваться в нее? Сотня, а может, и больше.
Некоторые даже задавались вопросом, что с ними теперь будет, когда хозяев больше нет. Другие, в том числе и анархисты, испытывали огромное облегчение, которым старались поделиться со скорбящими вдовами и матерями. Люди, одаренные наибольшей силой убеждения, сменяли друг друга на балконе еще дымящегося остова мэрии – балкона, который в любую минуту грозил обрушиться, флаг сорвали и разодрали в клочья. Они выступали перед толпой, чтобы страсть не выдыхалась. Надежда должна была возродиться, несмотря на рассветный ужас, несмотря на привкус слез. Теперь, когда нарыв прорвался с неизбежной жестокостью стихийного восстания, будущее откроется для всех возможностей! Речь уже не шла ни о государстве, ни о церкви, ни об армии, ни о короле, вся эта старая политическая кухня и ее репрессивный аппарат на жалованье у землевладельцев были отменены в этой части света. “Мы – первопроходцы, строители”, – поочередно восклицали они с высоты своего шаткого насеста, обращаясь к угрюмой улице.