Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 22)
Эредиа вспоминал железные решетки в тот первый раз, когда она ему явилась. Окно. Раскаленный воздух. Час, когда исчезают тени.
Хосе держал Красного Дракона в охапке. Петух в руках хозяина выглядел совершенно спокойным.
Судья, взобравшись на ящик, подал сигнал. Человек с оливами и бывший колесник поднялись на возвышение, чтобы, не выпуская противников из рук, их познакомить. Птицы начали перепалку и попытались сцепиться. Тогда хозяева вернулись каждый в свой угол и по второму сигналу судьи выпустили бойцов на арену.
Вихрь движений и красок кружит голову, напряжение растет, птицы сплелись, породив нового грозного монстра, не разобрать, где чья голова, где чьи крылья и перья. Все стоящие вокруг деревенские хмельны от битвы, крови, шума и выпивки. И где-то, затаившись в уме одного мужчины, ждет женщина. Хаос, ярость и яркость сражения. Он один молчит в этой толпе. Его здесь словно и нет, он далеко от этой схватки, где люди и птицы плавятся, дрожат перед его невидящими глазами.
В кажущейся неразберихе перьев, криков и крови петухи двигаются точно, стремительно, продуманно. Они подскакивают, выгибаются, выбрасывают ноги вперед, сталкиваются пальцами и вновь встают на ноги.
Они сшибаются в воздухе, больше чем на метр от земли.
В начале боя черный петух показывает себя менее сильным, но более сообразительным и хитрым, чем соперник. Когда красный петух на него наскакивает, Оливка распластывается, проходит под ним и, развернувшись, наскакивает в свой черед.
Один снова и снова нападает, другой молниеносно уклоняется, петухи тесно сходятся, подобравшись, оба начеку.
Красному Дракону удается схватить противника за голову, за одно из немногих оставшихся перьев, теперь он не промахнется, он подскакивает, удерживая Оливку на земле,
и яростно его колотит.
Крыло сломано. Птица Хосе снова рвется вперед с пером Оливки в клюве,
но на этот раз раненый петух распластывается, лишая противника равновесия и вынуждая отпустить добычу.
И бой замедляется, оба усталых воина оттопыривают здоровые крылья, чтобы немного остудиться, в ледяном воздухе от них валит пар, они сталкиваются грудь с грудью,
и это мешает им подскакивать. Оливка, с перебитым крылом, держится мужественно:
очень ослабевший, он продолжает биться, выдерживает наскоки противника.
Публика взвинчена. Красный Дракон, возбужденный близостью победы и вкусом крови, наращивает темп, чтобы покончить с этим, и утрачивает бдительность.
И тогда, собрав последние силы,
Оливка подскакивает,
вспарывает шпорой горло красного петуха, ошеломленного смертельным ранением.
Он терзает противника, нанося ему огромные страшные раны, раздирая его плоть, и кишки красной птицы вываливаются вместе с хлынувшей кровью.
Дракон побежден, противник разворотил его шпорами.
В полной тишине победы Оливки все услышали, как Эредиа прошептал всего одно слово: “Еще!” Затем ошарашенные исходом боя деревенские увидели, как он рванулся к возвышению, выдрал останки побежденного из шпор своего дикого петуха и, держа собственную окровавленную птицу за ноги, как обыкновенного цыпленка, повернулся к Хосе и проорал:
– Отдай его своей жене! Пусть зашьет его! Чтобы он снова мог драться!
И пока Человек с оливами заталкивал в мешок петуха-победителя, Хосе, охваченный этой последней надеждой, опомнился и, прижимая останки красной птицы к груди, почувствовал, что петух еще жив. Он поспешно засунул потроха ему в живот и, держа его на руках, побежал домой, выкрикивая имя жены.
Эредиа ушел безрадостный, даже не взглянув на удрученных братьев, не прибавив больше ни слова и неся на отлете и, похоже, с отвращением яростно дергающийся мешок из светлой ткани, на которой распускались кровавые розы. Оливка, только что удвоивший состояние своего хозяина, подарив ему часть полей, скота и виноградников его братьев, продолжал, переполненный дикой злобой, сражаться с невидимым противником, вел свой вечный смертный бой, в котором и ему никогда не победить…
К мужчинам в ночи вернулись ужасы детства… Эредиа одним движением рассыпал по ледяной лазури их собственные кости, он разбрасывал их по деревне, по красной земле холмов, забывал на выбеленных пылью дорогах.
В его темных карманах блестела гора белых косточек.
Ласка
Фраскита, как и все деревенские женщины, следила за боем издали, из своей кухни, по крикам представляя себе, что там происходит. Она закрыла глаза, и тело ее открылось мужскому гомону.
Восклицания, ворчание, бормотание, поощрения, крики радости внезапно исчезли, их сдуло тяжелое безмолвие.
Что-то коснулось ее натянутого, как барабан, живота. Пушок на теле встал дыбом.
А другие тоже ощутили эту ласку?
А потом тишину разорвал единственный зов. Ее имя летело по улицам, стучалось во все двери, ощупью искало ее в ледяной тени.
Холодный воздух содрогнулся…
И тогда она поняла, она сходила за своей рабочей шкатулкой и стала ждать их, мужчину и петуха. И впервые ее игла взялась за плоть.
Сидя у печки, она зашивала безжизненного петуха, как разорванную ткань. Она зашила его красной ниткой, а потом совершила
Когда петух был спасен, Анхела, которая, не вмешиваясь, смотрела, что мать делает, спросила: “Зачем?”
Фраскита не нашлась с ответом.
Зачем?
Она понятия не имела.
Может быть, ради этой ласки…
Мебель
Пришел день уплаты первого долга, сегодня Человек с оливами заберет мебель.
Шкафы, кровати, сундуки, стулья перейдут в его дом. Останутся лишь колыбелька Клары, чугунная печка, кухонная утварь, кузница и инструменты Хосе – умолкшие и бесполезные – и, разумеется, необходимые для продолжения нашей истории тележка и рабочая шкатулка.
Несправедливо говорить, что моя мать равнодушно отнеслась к утрате своих вещей. Думаю, сначала она смирилась с этим без радости и без печали. С мягким безразличием. Затем, глядя на свой уходящий мирок, почувствовала, как что-то пробуждается, касается ее.
Ласка…
Ее щеки заалели под дождем из красных перьев, а руки принялись за работу, которая поглотила ее на целых два дня – покидающие дом предметы должны были стать красивее, чем прежде.
Фраскита оставила младших детей на Аниту и начала подготавливать мебель.