Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 24)

Все было бессильно против сна, одолевавшего Клару, едва стемнеет, и, поскольку двое других остававшихся дома детей были слишком малы и не могли о ней позаботиться, она заморила бы себя голодом, не предложи повитуха свою помощь.

Прекрасные светлые, соломенного цвета глаза, весь день распахнутые в небо, внезапно смыкались, будто двери захлопывались, чтобы не впускать ночь.

Вскоре работа в оливковой роще закончится, Фраскита снова увидит глаза младшей дочери. Но мою мать это совсем не радовало – ей будет чего-то недоставать, дыхания на шее, этой ежедневно повторявшейся ласки.

В тот день небо было наполнено таким сиянием, что слепило батраков, рисуя перед их глазами узоры. Под вечер, когда всем уже не терпелось вернуться в теплые домашние потемки, в оливковую рощу примчалась переполошенная Бланка: девочка пропала. Клара ускользнула из-под присмотра старших, и ее безуспешно ищут уже несколько часов.

Фраскита отбросила жердь и подозвала Аниту с Анхелой.

– Она всегда поворачивается к солнцу. Сегодня была чудесная погода, наверное, свет выманил ее из дома, – предположила Бланка.

Моя мать и обе ее дочери, оставив позади запыхавшуюся старуху, которая не могла за ними угнаться, вернулись в деревню и попытались отыскать след маленькой беглянки.

Они шли на запад, где солнце уже катилось вниз с прозрачного неба. Вскоре стемнеет, и если залитый светом день был теплым, то ночь будет ледяной. Фраскита почти бежала, выкрикивая имя дочки. Ее малышка умрет, если проведет ночь под открытым небом, тем более что холод настигнет ее во сне. Надо как можно скорее идти навстречу сумеркам, нагнать ее до вечера.

Фраските хотелось задержать умирающее светило, которое, подобно песку в исполинских часах, пересыпалось на ту сторону мира, она чувствовала, как ночной холод, обрушившись на камни, превращает их в песок, и глаза ее плакали.

Время от времени ей отвечало эхо ее сорванного голоса, смешиваясь с пением Анхелы, та шла параллельно ей несколькими сотнями метров ниже, и ее силуэт уже слился с темнотой.

Обреченная на безмолвие Анита не кричала, но, несмотря на тревогу, наслаждалась странной полифонией размноженного эхом дуэта, который каноном заполнял пейзаж, а когда голоса умолкали, вслушивалась в тишину, дожидаясь пусть даже самого слабого отклика, который не был бы ответом гор.

От солнца остался лишь оранжевый след, и на востоке постепенно сгущалась тьма. В огромном темно-синем безлунном небе одна за другой загорались звезды.

Ночь, настала ночь, и ребенка не спасти.

Голос Анхелы смолк, наступила тишина.

– Пора возвращаться, – сказала моя мать, пряча отчаяние от дочерей, – Господи, какие же они и правда еще маленькие, – она притворилась, будто слезы у нее текут из-за ледяного ветра. – Я вас совсем загоняла, вы простудитесь. Клара ходит быстро, но не думаю, чтобы ноги могли унести ее так далеко, может быть, мы ее опередили и найдем на обратном пути.

Фраскита прижала к себе дочек, обняла их, чтобы согреть и чтобы плотью почувствовать, что они живые, – ведь от нее, наверное, навсегда оторвали кусок, – развернулась и двинулась в обратном направлении.

Они шли в непроглядной тьме, подгоняемые порывами ветра, стараясь ступать твердо.

Каждая, уйдя в себя, вспоминала милый круглый животик, все эти Кларины “почему?” и “а это что?”, мокрые поцелуи, которыми она осыпала их лица, крепко держа за щеки пухлыми ручками, смеясь и показывая крохотные зубки, готовые всех съесть от любви. А задолго до всего этого, задолго до смеха и слов был этот рот, равно тянувшийся к груди или солнцу, сам по себе, будто мог сбежать от лица, к которому его прикрепили, – рот, со странной легкой улыбкой ищущий сосцы мира.

И пока Фраскита молилась святому Антонию Падуанскому, произносила молитву первой ночи, молитву о потерянных вещах, Анита указала рукой влево.

Наутро люди рассказывали друг другу, что Караско нашли свою малышку где-то к западу от деревни.

На холме что-то светилось, они бы и не заметили этот огонек, не будь ночь безлунной. И этому огоньку не место было среди темных полей, ничем его было не объяснить. Он светился слабее костра, казался совершенно неподвижным и не мог быть фонарем, которым Бланка или Хосе, выйдя навстречу Фраските, размахивали бы, показывая, что они здесь, или указывая дорогу.

Люди в Сантавеле говорили, что моя мать и две ее дочери шли на свет, не догадываясь, что по другую сторону холма, на который они медленно взбирались, к тому же огоньку двигались Хосе, падре и отставшая от них Бланка.

По слухам, именно Хосе, решившийся наконец выпустить из рук спящего петуха, дошел первым и взял на руки светящуюся девочку. Все повторяли якобы сказанные им слова, осуждая его за грубость и богохульство:

– Эй, падре! Идите-ка сюда! Здесь что-то не так! Это малышка светится. Возьмите-ка ее, посмотрим, не погаснет ли она у вас на руках. По-вашему, так полагается – во сне освещать мир? Если только она не помирает. Ну же! Молитесь! Делайте что-нибудь! Не стойте разинув рот! Хоть одна странность может нам пригодиться – уж во всяком случае больше, чем красные волосы или рот на замке, – так что этой девчонке хорошо бы еще пожить! Ты-то каждый день разговариваешь с тем, наверху, скажи ему, что мы хотим оставить ее себе, потом он ее получит, но пока она слишком мала, чтобы помереть. Проснись, падре! Ну да, она светится, и что с того? Вот невидаль! Не станем же мы всю ночь здесь торчать!

Едва вернувшись из оливковой рощи, и мужчины и женщины разбрелись в темноте вокруг Сантавелы, заглядывали под каждый камень, шарили в кустах в поисках пропавшего ребенка. Когда Караско вернулись, над деревней поднялся крик.

Однако люди снова обозлились на эту семью за то, что она так отличалась от других. В краю, где дети мерли как мухи, Фраскита еще ни одного из своих не потеряла.

И все сошлись на том, что маленькая Клара в темноте светится.

Не только злые языки – моя старшая сестра Анита до сих пор утверждает, будто тельце двухлетней девочки сияло так, что могло освещать комнату.

В ту последнюю зиму, которую они провели в Сантавеле в пустом доме, вечерами шедший от нее свет иногда был настолько ярким, что ночевавшая в той же комнате Анита садилась поближе к ее колыбели и продолжала читать.

Как будто на коже Клары оставалось все свечение, какое накапливалось за день, пока она жадно глядела на бледные пятна, отброшенные солнцем, проникавшим в окна. Улучив малейшую возможность, Клара выскальзывала из дома и, неподвижно замерев во дворике, раскрыв ладони, подставляла себя под чуть теплые лучи скованного зимой светила, которое с каждым днем сдавало, с великим трудом добиралось лишь до середины пути на небо – и тени сталкивали его на ту сторону мира, и в своем падении оно увлекало за собой длинные темные ресницы солнечного дитя.

Второй бой

И арена под крики детворы и ворчание жен была построена заново. Никакой ропот, никакие предупреждения не умаляли радости спорщиков: воскрешение Красного Дракона было знаком Божьим. Да, в первый бой Господь не вмешался, но теперь вознаградит тех, кто не утратил надежды.

Все деревенские, собиравшие оливки, видели дикого петуха с неправильно сросшимися костями, брошенного без присмотра в загоне среди мебели, которую его неблагодарному хозяину, освобождая место для мебели Фраскиты, пришлось выкинуть из старой мельницы. Красивые вещи, куда более ценные, чем обстановка моей матери, были отданы на растерзание зиме, и никто не осмелился попросить их себе хотя бы на дрова.

В ту зиму работа на Эредиа впервые представилась им не то чтобы несправедливостью, но чем-то таким, что могло бы сложиться и по-другому. Оливковая роща вполне могла принадлежать одному из них – и с появлением этой мысли мир пошатнулся. И тогда, не слушая возражений жен, опасавшихся семьи Караско, они захотели склонить чашу весов в ее сторону, посмотреть, как мир окажется перевернут ударом клюва. Хосе пусть и был чокнутым, но зато один из них, и от него зависело будущее деревни.

Ничто больше не было незыблемым, и все готовились во второй раз поставить на красного петуха.

Деревенские, накачавшись вином, распираемые надеждой и совсем юным, еще не осознающим себя бунтом, топтались на площади и ревом подбадривали ярче прежнего рдеющего Дракона. Не работать больше в оливковой роще из поколения в поколение под недобрым взглядом Эредиа – вот что отныне воплощала собой эта птица; покончить с опостылевшим порядком вещей – вот какой была ставка в этом бою. Речь шла уже не только о том, чтобы получить несколько монет, но о том, чтобы изменить саму жизнь.

И тем не менее в глубине души у каждого дрожала тайная струнка сочувствия к дикарю Оливке, который сражался не столько с пернатым собратом, сколько с неблагодарным хозяином и все же помог тому приумножить его богатство. На этот раз никто не позволил себе потешаться над жалким видом плешивого уродца, который распался бы на куски, не удерживай их кое-как вместе древняя ярость.

Братья Человека с оливами, как и их батраки, работая локтями, проталкивались к арене. Потеряв так много земли во время первого боя, они вернулись, чтобы отвоевать то, чего лишились, не более того, потому что на этот раз Караско была обещана вся оливковая роща.