Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 58)

Как давно здесь эти камни? Точно никто не скажет. По крайней мере, четыре или пять столетий стоят они на этой возвышенности у Арно, где тянулись между Понте-Веккьо и Понте-Рубаконте древние городские стены, будто бросая вызов чудовищной силе реки. И ведь однажды реке почти удалось одолеть замок, служивший тогда пристанищем Бенчивенни ди Торнаквинчо Буонсостеньи. Это случилось во времена моего деда, Микеле ди Ванни ди Лотто Кастеллани, который был тогда еще мальчишкой и жил неподалеку от замка; впоследствии он рассказал об этом моему отцу Маттео, младшему из своих сыновей, должно быть желая напугать жуткой историей; а отец точно так же пересказал мне, с раннего детства внушив страх перед рекой, текущей прямо под окнами. В самом деле, не сыскать в людской памяти худшего потопа, чем обрушившийся на наш город, когда тот возомнил себя самым благополучным и счастливым, за что и был наказан Божьим судом, поскольку забыл святую евангельскую заповедь: бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа. После четырех дней и ночей непрерывного дождя и ужасающих гроз с громом и молниями волна паводка, вобравшая в себя воду притоков и всевозможный мусор, груды поваленных деревьев, обломки мостов и водяных мельниц, достигла Флоренции 4 ноября в год 1333-й от Воплощения Господа нашего Иисуса Христа, поднявшись более чем на семь саженей и выйдя из берегов в вечерние и ночные часы, и люди кричали: пощады, пощады. Река запрудила весь город, обрушила башни, дома и мосты, повсюду оставляя шлейф смерти и зловонного ила. И такой она была силы, что добралась даже до замка, сметая стены, унося с собой камни и кирпичи. Только арки фундамента не поддались: несмотря на потоки темной грязи, они заставили реку обиженно отступить.

Став взрослым и нажив состояние, дед Микеле выкупил руины замка у наследников умершего от чумы Бенчивенни, нуждавшихся в деньгах на приданое одной из сестер. Он же начал перестраивать замок в палаццо, сохранив, однако, древний, почти феодальный крепостной облик – массивный, угловатый, с небольшими башенками по углам и гвельфскими зубцами, с низкими сводчатыми окнами, прорубленными в прочных на вид каменных стенах. Деду нравилось, что дом выглядит так, будто ему приходится обороняться от города и всего остального мира, поэтому особенных уступок роскоши он не делал, так что внутренний двор был тесным и душным, а лестницы – узкими и неудобными. Вскоре ему пришлось пережить еще одну разрушительную волну. Простой народ ненавидел людей, подобных деду, разбогатевшему на импорте каталонской и английской шерсти, а после сменившему цех шерстяников на цех менял, преумножив свое богатство ростовщичеством. Библейскую заповедь плодитесь и размножайтесь дед исполнял буквально, породив огромное количество детей; к деньгам и скарбу он, видимо, относился точно так же, поскольку и те и другие плодились и размножились, превращаясь в дома, землю, укрепленные усадьбы. Но в ходе своего отчаянного восстания шерстяники-чомпи сожгли дом, где он жил, пока строился замок, вынудив деда бежать из города. Он же терпеливо дождался часа расплаты, отстроил все заново и даже получил некоторое удовлетворение, защищая их самозваного вожака Сальвестро Медичи от мести вернувшихся к власти олигархов.

Не могу сказать, что знал отца. Он почти не бывал дома, с семьей, постоянно выезжая с важными поручениями за пределы Флоренции и в посольства по делам Республики. Из одной такой поездки, в Неаполь в 1415 году, он даже вернулся с рыцарским титулом, пожалованным ему французским принцем-авантюристом в обмен на политическую и финансовую помощь. На город, подобный нашему, славящийся тем, что изгнал всю знать и управляется людьми из низов, подобные титулы всегда производят глубочайшее впечатление, возвращая к жизни воспоминания о далеком прошлом с его рыцарскими обычаями и подвигами, знакомыми нам теперь лишь в бледном отражении литературного вымысла романов. Я родился двумя годами позже, когда ему уже перевалило за пятьдесят, и, будучи единственным ребенком, рос практически в одиночестве, подобно Ахиллесу на Скиросе, в замке, где всем заправляли женщины: моя мать Джованна ди Джованни ди Раньери Перуцци, кормилица, оставшаяся в услужении, старая незамужняя тетка, кухарка, другие служанки и рабыни. Образование я тоже получил в этих стенах, читать и писать научившись у матери, которая, ко всему прочему, дабы развеять скуку долгих зимних вечеров взаперти и назло мужу, оставившему ее соломенной вдовой, – это ее-то, происходившую из куда более древнего и славного рода, – воспитывала меня как девочку, хотя, возможно, она и в самом деле хотела бы иметь девочку вместо мальчика. Просто так, из вредности.

Сложения я тогда был, как и сейчас, хрупкого, невысокий, с макушки на плечи ниспадал каскад белокурых локонов, и мать с помощью кормилицы развлекалась тем, что одевала меня в нижнюю юбку, чоппу и гамурру, сооружая из обрезков драгоценных тканей и шелковых покрывал подобие женских нарядов, устраивала примерки перед зеркалом, что было самым моим большим развлечением, напяливала ожерелья и прочие украшения, учила пользоваться духами и косметикой, а также шитью, музыке и танцам. В школе я не провел ни дня. В какой-то момент отец вспомнил, что следует нанять мне учителя грамматики, которого поселили в доме, но в полной изоляции окружавшего меня от женского кокона. Прежде чем в полном одиночестве спуститься на занятия, я должен был не забыть поглядеть в зеркало, смыть с лица остатки косметики или помады и распустить волосы, сняв с них нитку жемчуга или сеточку.

Это позолоченное детство оборвалось 3 сентября 1429 года, когда мой отец, едва вернувшийся из важного посольства к герцогу Миланскому и избранный гонфалоньером цеха, внезапно скончался, оставив меня, двенадцатилетнего сироту, наследником своего имени, части замка и имущества, как оказалось впоследствии, недостойного его званий и рыцарского титула. Тело три дня пролежало в зале нижнего этажа, а после его доставили через весь город в церковь Санта-Кроче на катафалке, убранном черным бархатом, за которым следовали я, дядя Ванни, кузены, моя мать, родственники и прислуга, всего двадцать восемь человек. Когда тело опустили в крипту под нашей капеллой, меня подвели к главному алтарю, где магистраты общественного призрения сняли с меня черные одежды, а вельможи Республики, бывшие также большими друзьями моего отца, Лоренцо Ридольфи, Палла Строцци и Джованни ди Луиджи ди Пьеро Гвиччардини, облачили в ярко-зеленое и возвели в рыцарское звание, передав мне титул, полученный моим отцом в Неаполе.

Помню, как 2 октября упомянутого года меня препроводили сначала в Палаццо-деи-Приори, а после в Палаццо-ди-Парте-Гуэльфа, дабы вручить символы Народа и Партии, прекрасные знамена из лучшей флорентийской тафты, вышитые серебром, окаймленные зеленым и золотым шелком и расписанные Пезелло: одно – серебряное с красным крестом, другое – серебряное же с красным орлом, когтящим зеленого дракона. Под ними я и поскакал домой в сопровождении вельмож, рыцарей и горожан; и по сей день храню их в небольшой шкатулке елового дерева, обернутой гербовым полотнищем. Да, я был еще ребенком, но все-таки рыцарем.

Церемонии и почести наполняли меня тщеславной гордостью, но их было недостаточно для того, чтобы раскрыть мне глаза на реальную политическую борьбу, бурлившую за фасадом дворца, борьбу, из которой я на самом деле всегда был исключен, благополучно пережив катастрофы, разрушившие или запятнавшие кровью семьи куда более могущественные и состоятельные, нежели моя собственная. Для олигархов я был лишь изысканной и утонченной марионеткой, которую можно было продемонстрировать по какому-нибудь официальному поводу. Всеми моими обязанностями занимались магистраты общественного призрения, а тем временем наследство мое, казавшееся огромным, понемногу начало таять под тяжестью налогов и долгов, а также дележки и свар, затеваемых толпой родственников со стороны бесчисленных сыновей моего деда.

После смерти отца меня взял под крыло Палла Строцци, и я стал выходить из дома, посещая интеллектуалов, с которыми общался Палла, начиная с Франческо Филельфо да Толентино, университетского преподавателя греческого и гуманитарных наук. Нас, юнцов, он увлекал чтением не только древних классиков, латинских и греческих, но и Данте. Мне вдруг открылись новые горизонты, значительно шире убогих поучений домашнего учителя-наставника и варварских виршей его латинской грамматики. Так родилась моя безудержная страсть к книгам, начиная с тех, что были завещаны мне отцом и скрупулезно внесены в опись магистратами общественного призрения. Проще говоря, я превратился в охотника за книгами, как тот безумец Никколо Никколи, истинный книжный червь, как выразился Баттиста дельи Альберти.

Было их немного, но каждая великолепна по исполнению и иллюстрациям, достойным библиотеки какого-нибудь князя: увесистая Библия в переложении на народный язык, хроника всеобщая и наша, местная, составленная Виллани, маленькая, но драгоценная «Книга Богоматери». Все последующие годы я продолжал покупать книги на деньги из собственного кармана или одалживал, чтобы прочесть и переписать: Вергилия, Горация, Цицерона, Юстина, Светония, боккаччевский «Корбаччо», труд о браке «De re uxoria» венецианского рыцаря Франческо Барбаро, которую Маттео Строцци одолжил мне в 1434 году, возможно, надеясь убедить меня остепениться и взять себе супругу. Сообщниками моими были Строцци, делившиеся советами и библиотекой, а позже и молодой книготорговец Веспасиано да Бистиччи, открывший мастерскую и лавку напротив Бадии, всего в паре шагов от моего дома. Да-да, сообщниками, ведь моя страсть к книгам и чтению, особенно древних языческих авторов, по сути своей почти преступление, ибо смущает души, подталкивая к одному из самых опасных и коварных грехов, о котором предупреждает в своих проповедях святой наш епископ Антонин. Это любопытство ума, стремление и желание знать то, что не следует, делать не как подобает, а беспорядочно; именно таким, похоже, и был мой путь чтения и познания: странствие без четкой цели, блуждание в незнакомой чаще в поисках добычи, скрытно и преступно, подобно вору или браконьеру. Куда лучше моего отца владея латынью, а также греческим, я не был ни студентом, ни наставником в гуманитарных науках, или, как мы сегодня говорим, гуманистом, но читал и учился для собственного удовольствия, притом хаотично, а значит, согласно нашему святому епископу, впал в смертный грех.