Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 53)

Когда Катерина говорит, понять ее нелегко. Меня даже смех разбирает: такое красивое личико, нежные губки, так и ждешь услышать ангельский, райский голосок, а получаются лишь невнятные, чужеродные звуки. И потом, понять ее непросто еще и потому, что сам смысл этих речей мне чужд. Будто жизненный опыт вбирали в себя глаза совершенно иные, чем наши, дикие, по-звериному острые, как у лисицы или орла, способные, возможно, ощутить присутствие окружающих нас богов, видеть чудеса и метаморфозы природы, то, на что мы, цивилизованные существа, уже не способны. Мне даже не нужно задавать вопросы, она заговаривает первой, сразу поняв, что я хочу знать все: что с ними случилось, как они сюда попали; видно, она доверяет мне, полноватой босоногой женщине, возникшей в хижине буквально из ниоткуда, интуитивно чувствуя, что женщина эта каким-то глубоким и таинственным способом связана с Донато.

Ее отдали в рабство хозяину Донато, и хозяин Донато был добр к ней, никогда не бил и не порол, давал ей работать вместе с другими женщинами, что пряли золотые и серебряные нити, рисовали, ткали одежды и покрывала. Все это она делала своими руками – и показывает мне свои изящные кисти с прямыми тонкими пальцами, а мой взгляд задерживается на прелестном серебряном колечке на безымянном пальце. Однажды ночью хозяин спас ее от насилия, смерти, огня и воды, но боги воды и огня решили ему отомстить, потому что завидуют нашей жизни и нашему счастью, а порой и злятся; они никак не могли признать, что хозяин Донато сможет, одолев их, избежать рока, и поджидали его на берегу великой реки.

Огонь сходил с неба, воды вздымались, одна молния поразила Донато, а руки rusalok схватили и утянули на дно. Он долго боролся, опутанный руками и волосами деревьев и стволов, влекомых течением, но в какой-то момент все-таки сдался. Тогда Катерина, преодолев сковавший ее страх перед rusalkoi, высунулась из лодки, погрузила руки в воду, уже не боясь, что ее схватят и утащат в свой мир эти сотканные из радуги создания, и вдруг нащупала руку, скользнувшую по ее руке, схватила изо всех сил и больше не отпускала, не сознавая, кто дал ей всю эту силу: может, великая мать Шатана или ее сын, рожденный из камня и огня могучий Сосруко.

Лодка, несомая больше течением, чем веслом перевозчика, застряла в корнях старой ивы у дальнего берега, и только тогда им удалось сойти на берег, в топкий ил, и вытащить хозяина. Донато был мертв, боги забрали его душу, так они решили, никто не может противиться воле богов. Потрясенная, Катерина опустилась подле него на колени, но не заплакала, потому что в их народе не следует плакать или показывать слабость.

Последним сострадательным движением она решила стереть с прекрасного лица Донато кровь и грязь, пригладить длинные седые волосы. Тогда-то, впервые заметив в его лице схожесть с чертами отца, благородного Якова, Катерина всем сердцем и взмолилась своей святой, Екатерине Великой, чтобы та вернула ему душу. Потом коснулась закрытых глаз серебряным кольцом, что всегда носит на пальце. И чудо свершилось. Донато судорожно закашлялся, его вырвало водой, илом и кровью. А Катерина, уже более не сдерживаясь, расплакалась и рассмеялась.

Лодочник оставил их, как только смог, и первую ночь они провели в мокрых холодных зарослях. Катерина перетащила тело Донато повыше, где было сухо, обернула своим плащом, потому что не чувствовала холода, подобрала сумку и узелок, небрежно брошенные ей лодочником, и осталась сидеть рядом. В ту ночь она не спала, но и не боялась, чувствуя защиту святой Екатерины и для пущей храбрости время от времени трогая свое кольцо.

А поутру первым делом принялась ухаживать за Донато: тот по-прежнему был без чувств. Раздев его и расстегнув дублет, Катерина увидела рану, та оказалась неглубокой, даже кровь не текла; чтобы промыть ее, пришлось поискать проточную, не застойную воду и травы, похожие на те, что у нее в деревне применяли, врачуя раны воинов и животных. Ступки не было, и она долго их пережевывала, потом сплюнула на рану, наложила сверху лоскут и, крепко прижав, завернула вокруг бедер, а под конец коснулась лба Донато кольцом, произнеся магическую формулу, хотя, возможно, не совсем точно, потому что плохо ее помнила. Так она поступала каждый день на рассвете, вплоть до новолуния.

Боги благодаря заступничеству святой Екатерины сжалились над Донато и вернули ему душу, но частицу ее оставили себе. Когда Донато проснулся, она даже не могла понять, что он бормочет. Такое бывает, когда у тебя по воле богов или ведьминскими чарами отнимают часть души и ты продолжаешь жить, но творишь нелепицу. У них в деревне тоже была такая женщина, и ее все уважали, ведь подобный недуг делает тебя ближе к богам. Катерина решила, что теперь эта участь выпала и Донато. Он говорит с богами и покойниками, а открыв глаза, он первым делом изрек: «Дочь, дочь моя, благословенна ты среди жен»[84]. Может, это душа ее отца Якова говорила его устами, заняв тело на тот краткий срок, пока душа Донато блуждала по царству мертвых.

Теперь Донато убежден, что Катерина – его дочь. И еще одержим свертком из вощеной ткани, лежащим в сумке: первое, о чем он спросил, – цел ли сверток, точно он был ценнее его жизни и души. И это еще один явный признак безумия, ведь Катерина видела этот сверток, заглядывала внутрь: там одни бесполезные бумажки, покрытые непонятными значками, что зовутся буквами; и да, они все целы, не испорчены и не намокли. Донато это успокоило. Но потом он вдруг снова стал бредить и, впиваясь в нее безумным взглядом, повторял одно-единственное слово: Флоренция, Флоренция.

Несколько дней Катерина ухаживала за ним, как могла добывая еду: горькие травы, которые она разжевывала и клала ему в рот, коренья, желуди, крохотные перепелиные яйца, найденные в гнездах то тут, то там, сырую рыбу, пойманную голыми руками и разорванную зубами; потом она нашла в сумке кинжал и начала пользоваться им. Ради удобства, а также, вероятно, понимая, что так будет лучше и безопаснее для обоих, она сняла юбку, надела сменные штаны Донато, заправив их в сапоги, натянула дублет, затянув потуже, чтобы не болтался, а главное, заточив кинжал о камень даже до бритвенной остроты, обрезала волосы под мальчишку: в предстоящем им путешествии женщине не место.

Потом подняла хромающего, пошатывающегося Донато, накинула на него и на себя плащи с капюшонами, и они, опираясь на палки, побрели вперед, будто нищие пилигримы, старик отец и его юный сын, прося у других путников еды, ночуя в конюшнях или где придется и выспрашивая дорогу к этому незнакомому месту, название которого Донато неустанно повторял: Флоренция, Флоренция. Она не знает, сколько прошло времени, видела только, что луна сменилась несколько раз, но дни не считала. Они всё шли и шли. Пересекали реки, болота, каналы, прятались за изгородями, завидев банды наемников, сжигавших и грабивших села, укрывались под больничными портиками у милосердных монахов, спали под звездами между скал в высоких горах под полной луной, углублялись в густые леса, где слышался волчий вой, и она крепче сжимала кинжал. Она ловила зайцев, рыбу в речках, разводила огонь и стряпала для Донато, а тот все повторял с потухшим взором: Флоренция, Флоренция.

Эти глаза оживились, лишь когда они спустились в знакомую ему долину. Здесь к Донато будто бы вернулись силы, и ей даже пришлось его сдерживать, потому что лихорадка все время возвращалась, словно сама кровь вскипала в жилах. В этой поросшей лесом долине шел нескончаемый дождь, их ненадолго приютили у себя монахи. Один из братьев как раз собирался за подаянием в место, называемое Флоренция, и предложил подвезти их на своей повозке по дороге, тянувшейся между гор, постепенно переходивших в холмы и наконец спускавшейся в долину, где вдали серебрилась река. Донато широко распахивал глаза и, весь дрожа, указывал брату свернуть здесь, потом там, меж виноградников и оливковых рощ, пока монах наконец не высадил их на углу, у церковки с колокольней. Они приехали вчера. Донато, опираясь на руку Катерины, еще некоторое время тащился по пыльной дороге. Они услышали собачий лай, потом вышел старик крестьянин, вскрикнул, обнял Донато и увел его в хижину. Вот и все, таким было их странствие.

Я совершенно очарована рассказом Катерины и тем, как она спасла моего Донато. Что за прекрасная история! Куда прекраснее и правдивее глупых кантари Антонио Пуччи или Пьеро да Сиены! Тем временем мы перекусываем черным хлебом и мардзолино, что оставил Нуччо, она отхлебывает вина из кувшина, потом передает мне, облизнув край, а я беру без всякой брезгливости.

Так кто же она, эта Катерина? Если рабыня, то откуда родом? Но ей больше не хочется говорить, особенно о себе. Она долго рассказывала об их с Донато пути и, наверное, поняла, что между нами есть какая-то связь, а теперь, чувствуя, что странствию и ее трудам приходит конец, препоручает его мне, во исполнение долга Господу, святой Екатерине или ее загадочным богам. Говорит лишь, что была княжной, дочерью князя Якова из горного народа, но отца убили франки, и она стала рабыней. Помнит еще название того места, название города и большой реки – Тана, потому что Донато не раз повторял его, и то же имя, как ни странно, носило место, где он жил в Венеции.