Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 54)
Рыжебородый гигант перенес Катерину по волнам в утробе деревянного чудовища, из Таны в город, сотворенный из золота, а затем, уже в другом деревянном чудовище, в город, сотворенный из воды, где ее отдали хозяину Донато. Я понимаю, что она говорит о Константинополе и Венеции. Мысль о странствиях по большому и страшному миру меня зачаровывает. Остается только воображать, сколько разных мест повидала Катерина, прежде чем попасть в Венецию: ее плавания по Средиземному, Эгейскому и Черному морям, греческие острова, берега Троады и Колхиды; моим же самым дальним странствием была поездка из Флоренции в Прато, но куда чаще я путешествовала, не выходя из комнаты, грезя над любимыми книгами.
В Венеции Донато спас ее от насилия и смерти, а потом уже она сама спасла Донато, привезя его сюда. И теперь расспрашивает меня: неужели это место и есть Флоренция, куда они так долго добирались? Эта оливковая роща, эта хижина и невысокая колоколенка – Флоренция? В таком случае Флоренция прекрасна, это чудесное место, открытое и свободное, под высокими небесами, среди деревьев, травы и земли. Не такое закрытое и мрачное, как город на воде, где она жила раньше. Она ненавидит каменные дома, ведь они означают заточение и рабство. Как хорошо, что во Флоренции нет домов, лишь деревья и трава. Как же хорошо здесь, во Флоренции, под теплым солнцем! Она счастлива. Разве что жарковато становится.
Я смеюсь в ответ, я тоже счастлива. Увы, Катерина слишком красива, слишком искренна и слишком наивна. Она воистину ангел, что сразу понял другой простак, Нуччо: блаженны наивные, ибо они пройдут невредимыми среди горестей земных. Если она из Таны, значит, черкешенка, и это видно по ее стати: не низенькая и плосколицая, как татарки, и не бледная, как русские. Меня не в чем ее подозревать и незачем ревновать.
Заговорившись, мы обе, благовоспитанная мадонна из славного зажиточного флорентийского дома и рабыня-черкешенка, варварская княжна, забыли о течении времени, забыли и о Донато, чей стон вдруг доносится из хижины. Я бегу, а глаза у него открыты, он узнает меня и плачет, бормоча мое имя. Я припадаю к нему, причиняя, должно быть, немалую боль, я ведь не пушинка, обнимаю, тискаю, шепчу его имя. И не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Катерина смотрит на нас с порога.
Я сразу беру ситуацию под контроль. Как делаю всегда и везде. Еще некоторое время с помощью Катерины, невероятной и идеально исполняющей все, чего я требую, зачастую упреждая мои просьбы, я устраиваю выздоравливающего Донато у Бернабы, избавив Нуччо от слишком обременительной для его преклонного возраста ответственности. Телом Донато чуть воспрял, должно быть, ему идут на пользу сила и энергия земли, где он родился и вырос, а может, просто радуется теплой погоде. Но что касается ментального здоровья, боюсь, Катерина права. По ее словам, в обмен на оставленную Донато жизнь боги забрали частичку его души. Так оно и есть, Донато постоянно бредит, заговаривает то об одном, то о другом, порой он кажется абсолютно здравомыслящим, а то отправляется в бессмысленные рассуждения или вдруг закатывает глаза, водит руками по воздуху, словно молотком размахивая, и кричит: «Дзордзи, нет, Дзордзи! – Потом: – Кровь, кровь, – а после стиснет зубы, плюнет в стену и шипит: – Будь проклят сенатор, и золото это, и серебро!»
Но мне все равно. Я взяла его в мужья перед Богом и матерью-землей, пускай пока не в миру и не в церкви, а брак предписывает супругам помогать друг другу, не оставляя ни в горе, ни в радости, ни в ясные дни, ни в мрачные. Сейчас для Донато мрачные дни, возможно, такими они и пребудут до конца его жизни, но мне все равно. Он вернулся ко мне, добрался сюда, в Теренцано, где зародилась наша любовь. И даже в бреду он всегда узнает меня, и нежно мне улыбается, и шепчет словно молитву мое имя, как будто я самый прекрасный ангел Рая там, в небесных кущах.
Тем временем, чтобы не забросить дела здесь, на земле, я забираю с собой сверток вощеного холста с бумагами Донато, тот, что кажется Катерине совершенно ненужным, поскольку в нем нет таких важных вещей, как пища или утварь, а только какие-то бумаги. И все же она сохранила его в своем опасном путешествии. Я днями и ночами разбирала эти документы, и, пожалуй, это куда большее сокровище, чем то, что Донато получил от Аарона: десятки ценных бумаг и государственных облигаций под высокие проценты, приобретенных в венецианской ссудной палате, а также множество документов и обязательств по другим кредитам, подлежащим взысканию с частных лиц, компаний и торговых предприятий в том же городе.
С большой опаской я возвращаюсь к Аарону, показываю ему документы и уверяю, что Донато жив, в безопасности и, как только будет возможность, зайдет в контору за своими деньгами; но главное, прошу его оказать мне ради Донато огромную услугу: попытаться выяснить через их сеть еврейских купцов и банкиров, что на самом деле болтают о нем в Венеции. Правда ли, что его разыскивает правосудие? Если над ним нависло какое-нибудь тяжкое обвинение, ему будет опасно показываться на люди. Венеция и Флоренция сейчас слишком дружны, они заключили союз, а потому вполне могут делать друг дружке небольшие одолжения, в том числе и обмениваться опасными преступниками, пойманными на территории другой республики. Тогда прощайте обязательства и кредиты: все будет конфисковано и пожрано светлейшим львом святого Марка. Я во что бы то ни стало должна узнать, что произошло на самом деле. И уж точно это невозможно узнать у самого Донато, который пока еще в полном отупении отсиживается в Теренцано.
Шифрованные письма из Венеции и Местре доходят до нас только к сентябрю. О, эти евреи со своими связями просто невероятны: должно быть, на протяжении веков и даже тысячелетий именно такая стратегия и помогла им выжить во враждебном и бесчеловечном мире. Я с изумлением узнаю, что в Венеции Донато не ищут, над его головой не нависло обвинение, не объявлена награда за поимку. Остается только дивиться, почему он так внезапно, буквально за день сорвался с места и оставил процветающую золотобитную мастерскую, где ткали золотом и серебром узорчатые парчовые ткани на зависть всем прочим венецианским мастерицам. И все благодаря молодой рабыне-черкешенке, необыкновенно искусной в рисунке. Не знаю почему, но я уверена, что эта рабыня, имени которой в письмах не упоминалось, и есть наша Катерина. Кто еще это может быть? Короче говоря, похоже, Донато исчез в последнюю ночь карнавала, а вместе с ним и рабыня, что, возможно, и является преступлением, но не очень тяжким, ведь для вывоза рабов из Республики нужно всего лишь оформить разрешение, получить квитанцию и оплатить пошлину. Кроме того, запрещено вывозить рабов, занятых в стратегическом секторе экономики, поскольку есть опасность, что они передадут иностранным конкурентам столь ревностно охраняемые секреты, которым были обучены.
Вот о чем болтали в Венеции. И еще кое о чем: оказывается, в дом Донато буквально на следующий день после исчезновения наведалась и его жена, знатная фриуланка, с сыном и другим родственником. И все трое пришли в ярость, поскольку увидели эту историю
Как бы то ни было, поговаривают, что расследование продолжается, поскольку фигура Донато венецианскому правосудию неплохо известна: он уже дважды находился под следствием по делу о банкротстве и за долги даже отсидел в тюрьме. Тут-то я обнаруживаю, что блестящая внешность успешного венецианского предпринимателя, которой здесь, во Флоренции, верили все, и в первую очередь мой отец, скрывала куда более горькую реальность, суровую и беспрестанную борьбу за выживание, череду взлетов и падений, о которых Донато не упоминал, молчаливо условившись в нашей скупой переписке и во время редчайших за эти пятнадцать лет встреч говорить только о любви.
Допустим, но за что же тогда венецианские всадники преследовали их по берегам По? Зачем нужно было стрелять из арбалета? Почему, если Донато не в розыске, его пытались остановить и убить? Тут Аарон достает записку от близкого друга-врача, маэстро Мойзе, который, похоже, пользуется доверием самого дожа, старого и больного. В записке этой в загадочных выражениях упоминаются неясные слухи, гуляющие по тайным залам Дворца дожей, о неких темных делишках, заключающихся в спекуляции и мошенничестве в ущерб государству, в которые мог быть замешан один из самых знатнейших сенаторов Республики, чье имя нельзя называть.
В ту самую последнюю ночь карнавала около Арсенала были замечены зловещие вооруженные люди, вошедшие в дом Донато, будто вознамерившись схватить или убить кого-то, возможно, виновного лишь в том, что стал свидетелем компрометирующего поступка. Однако Донато, должно быть предупрежденный во сне ангелом-хранителем или просто хранимый провидением, уже был таков. Позже отряд столь же подозрительных венецианских всадников был замечен за дальними пределами Республики, в Полезине, из-за чего едва не разгорелся дипломатический скандал с синьором Эсте, обвинившем Венецию в нарушении границ и вторжении на его земли. Но то была не стража, а убийцы, головорезы. Впрочем, все ограничилось слухами, и ничего больше дознавателям выведать не удалось, хотя им тоже хотелось заполучить Донато, не потому, что он был в чем-то виновен, а чтобы допросить, в том числе с помощью неких проверенных и эффективных методов, практикуемых в недрах тюрьмы Пьомби.