Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 51)
В огромной церкви, едва освещенной мерцающими свечами, под фреской с гигантским распятием кисти мастера Мазо, мы могли лишь держаться за руки, прячась за колонной от глаз монаха, который расхаживал по нефам храма, предупреждая именно такие тайные греховные свидания, которые, как всем известно, несмотря ни на что, вершились прямо у него под носом. Донато был много выше меня, низенькой и располневшей, к тому же я прятала лицо под капюшоном, опасаясь, что тоска и одиночество сделали меня еще уродливее. Короче говоря, совсем не той Ифигенией, что отдалась ему в овраге.
Я молчала, да и в любом случае ничего не стала бы рассказывать о своей беременности и потерянном ребенке; об этом ему не суждено было узнать. А сам Донато вполголоса бросал лишь отрывистые, взволнованные фразы. Он не забыл меня, он любил меня и хотел бы вернуться, чтобы жить со мной, но прежде должен был открыть мне одну тайну, которая тяготила его душу и которую он не мог больше держать в себе. Узнав о ней, я вольна буду решать, как поступить, он все поймет и готов меня отпустить. Я ничего не поняла и даже немного испугалась такого вступления.
Донато рассказал, что не мог вернуться и просить моей руки, потому что он уже был женат в Венеции и растил сына. В этот миг я почувствовала, что мир вокруг меня рушится, закачались даже могучие колонны. Он говорил, но я уже не слушала, пока, как это часто бывало со мной в трудную минуту, не ощутила внутри нечто. Оно твердело, росло, обретало силу и наконец определилось. Прервав Донато, я уверенно произнесла несколько слов. Этим распятием на стене я поклялась, что навеки буду принадлежать ему, а он – мне, пока смерть не разлучит нас. Плевать на время и расстояние, на другую женщину или множество других женщин. Однажды он вернется, и если будет на то Божья воля, я его дождусь. Потом стиснула его руку и вышла, не оборачиваясь и не дожидаясь ответа.
Мать и братья по-прежнему донимали меня, пытаясь подобрать удачную партию, но я рушила все их планы, даже не пытаясь казаться более чудной или строптивой, чем была на самом деле. Мне вполне хватало быть собой, чтобы женихи немедленно испарялись, к вящей ярости матери и братьев. Не злился только мой бедный отец, который, должно быть, понимал и любил меня, лелея давнюю мысль, осенившую его у костра в тот летний вечер. Он и представить себе не мог, что мечта его уже сбылась, что я считала себя тайно обвенчанной с Донато, принадлежа ему телом и душой, и да, готова была поклясться в этом даже перед Богом, ибо Бог видит все. И если мы в один прекрасный день вошли вместе в церковь, священнику оставалось бы только благословить нас и скрепить нашу нерасторжимую связь.
С тех пор я видела Донато лишь раз, десять лет спустя, в 1439-м, два года назад. За это время наша переписка понемногу сошла на нет, а в какой-то момент и вовсе почти замерла. Но я и не нуждалась в тайных записках: Донато был в моем сердце, он стал той тайной, что давала мне силы и дальше жить в родительском доме, защищая свою независимость, свой статус незамужней женщины, не желающей, чтобы ее заставляли против ее воли, в интересах семьи, выйти замуж за незнакомца или быть насильно упеченной в монастырь. Но бедный мой отец умер, а мать и братья просто перестали мне досаждать. Признав меня самой самостоятельной и здравомыслящей из женщин в доме, они оставляли на меня все текущие дела, а в дальнейшем и тягостное общение с арендаторами. Уезжая, доверяли мне получать их письма, составлять ордеры и доверенности, собирать долги, проверять бумаги в конторе нотариуса при Бадии и, наконец, одну из самых трудоемких обязанностей: подачу документов в конторы при палаццо Синьории и цехе суконщиков, особенно в налоговом и кадастровом управлениях. Эти задачи я выполняла с неизменным терпением и упорством, заставлявшим отступить даже самых упрямых и мерзких бюрократов.
Каждое дело я вносила в тетрадь, старательно вклеивая туда все расписки и квитанции. Что и говорить, теперь я была куда свободнее, чем раньше. А главное, вольна была ходить без сопровождения, и не только в церковь. Чтобы никого не возмущать и не раздражать, я притворялась замужней женщиной или вдовой, облачаясь в длинное строгое платье-
Я также взяла на себя заботы о семье, что братья считали главной моей обязанностью. Но мне это было в радость, ведь здесь никто мной не помыкал, я сама была себе хозяйкой, проявляя все свои таланты и всю свою мудрость. Дом, как говорил Аристотель, это маленькая республика, и я ею управляла. Будучи в добром расположении духа, братья даже хвалили меня, пускай и по-своему: наивысшей похвалой, обращенной к женщине, было для них то, что она похожа на мужчину и наделена мужскими добродетелями.
Эти их похвалы я принимала молча, с полуулыбкой, хотя, по правде сказать, во мне клокотала ярость. Как же так? Выходит, все мои усилия нужны, чтобы сравняться с мужчиной, быть его бледной копией? Так себе завоевание, думалось мне. Между тем всеми семейными делами заправляла именно я, а не они, и уж тем более не их жены, капризные ветреницы, не понимавшие, с чего бы это я выбрала удел старой девы, не проявляя никакого интереса к щедрым подаркам, которыми мужья покупают твою свободу: скажем, какому-нибудь расписному сундуку или шкатулке из слоновой кости, набитой украшениями. Они считали меня чокнутой, поглядывали с подозрением, и тем не менее были рады доверить мне заботу о своих детях. О детях, которых у меня не было и к которым я очень привязалась: двум Тонино, как я их называла, сыновьям Томмазо и Андреа.
Мальчишки меня тоже обожали. Их любовь родилась не из того, что я им потакала или разрешала все на свете, обычно я одинаково сурова со всеми. Но нет, эти любили поговорить с чудной тетей Джиневрой, потому что тетя Джиневра, если она была в духе, любила поболтать о том о сем или почитать истории из тех странных, но прекрасных книг, принадлежавших еще прадеду Томмазо и деду Антонио, истории правдивые, жизненные, порой забавные или печальные, порой даже трагические, но главное – настоящие, из тех, что в самом деле случаются с людьми, будь они мужчинами или женщинами, аристократами или простолюдинами, богачами или бедняками.
Им нравилось, что я не пытаюсь казаться слишком уж набожной, лицемерной святошей, как все прочие, что запросто могу обругать священника или монаха, чья репутация оставляла желать лучшего. Кроме того, они обнаружили, что я тайком, спрятавшись под капюшоном, оставляю пожертвования и милостыню для Общества призрения в помощь безымянным сиротам, подброшенным под портик недавно выстроенного Воспитательного дома. Может, к мессе я ходила не каждое утро, зато добрые дела вершила исправно: думаю, Всевышнему это нравилось даже больше.
Вернувшись в 1439 году, Донато выглядел иначе. Длинные золотистые волосы потускнели и поредели на висках, в них пробивалась седина; глаза ввалились, а гладко выбритый подбородок теперь покрывала неухоженная белая борода. Что до остального, он по-прежнему был высок и строен, держался уверенно, да и выглядел куда моложе своих шестидесяти. Но проявилось в нем что-то странное: казалось, его мучает страх или подозрения, и рассказывать о них он не желал. И вот что еще меня поразило: Донато выбрали в правление, но не цеха менял, а плотницкого, одного из Младших цехов, к которому принадлежали его отец и другие предки.
Какое несчастье постигло его в Венеции? Куда делись его семья, жена? Вопросы эти приходилось держать при себе, поскольку встречи наши были редки, и я поклялась, что не буду ничего спрашивать о другой, венецианской жизни, для меня словно и не существовавшей. Да и он, наверное, решил ничего мне об этом не рассказывать, и слово свое держал. Кажется, мы и впрямь были созданы друг для друга, потому что понимали друг друга без лишних разговоров. Мои мысли были его мыслями. Стоило мне, перебив его, начать что-то объяснять, как мы заливались смехом, услышав, что оба произносим одни и те же слова; и так случалось не единожды, а всегда, хотя мы не виделись десять лет, да и до того не успели толком друг друга узнать. Но такая уж между нами царила гармония, что это меня почти пугало.
Зачем же сейчас я так спешу по дороге в Теренцано, нетерпеливо погоняя белую кобылку? Что ожидаю там увидеть?
Насколько мне известно, Донато мертв. Месяц назад об этом со слезами на глазах поведал мне старый Аарон. Вызвав меня в контору, он плотно затворил двери и показал письмо от давнего партнера из Местре, сера Мойзе, который просил зачислить на имя Донато и выплатить ему лично в руки некую сумму, на мой взгляд огромную, в венецианских дукатах и лирах, подлежащую обмену на чеканные флорины по текущему курсу, ставшему даже чуть лучше, чем пару месяцев назад. Я толком не успела среагировать и спросить, зачем это он заводит со мной разговор о делах Донато, если я о них ничего не знаю и никогда ими не интересовалась. Ведь до сих пор, все эти почти пятнадцать лет, отношения наши ограничивались исключительно переданными через Аарона записками, состоявшими максимум из пары десятков слов с известиями о добром здоровье Донато и пожеланиями мне милости Господней, а также моих устных ответов, Бог знает каким образом переведенных на иудейско-венецианский диалект и переданных в Местре.